"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1078
Он ещё не знал, станет ли дом Силь’Верен союзником людей. Не знал, переживёт ли Лекс войну, которую уже собирали бароны. Не знал даже, пустят ли его снова за ворота после того, как он назовёт условия отца. Но впервые за очень долгое время неизвестность не означала отсутствие долга. Она означала, что долг придётся выбрать самому.
Глава 17. Вечер у костра
Месяц Дурин, 2001 год Эры Синода / 801 год Торговой Эры
Через четыре дня после покушения снег наконец лёг на Красные горы всерьёз. До этого он приходил короткими зарядами, таял на тёмном камне и оставлял на лестницах тонкую ледяную корку, которую караульные с утра сбивали лопатами. Теперь же к вечеру ветер завалил верхний двор по щиколотку, занёс северную галерею и принёс в вентиляционные шахты тот особенный низкий вой, от которого старые стены начинали казаться кораблём посреди невидимого моря.
Внутри крепости было тепло, но не беззаботно. После Родиона на дверях появились деревянные жетоны разных форм, у лестниц — дополнительные посты, а кухонные ножи Марфа теперь выдавала под запись так, словно каждый из них был древним артефактом. Люди ворчали, забывали жетоны, возвращались за ними, спорили с караульными и постепенно привыкали. За последние сутки никого не задержали по ошибке, зато один мальчишка трижды пытался пройти в мастерскую по кухонной бирке просто из спортивного интереса и трижды был возвращён обратно. Лекс счёл это хорошим результатом.
Сам он впервые за несколько дней вышел из медицинского уровня не только ради Совета. Левая рука больше не висела на перевязи постоянно, но плечо Айрин велела беречь: никаких тренировок, никакого арбалета, никаких попыток «только проверить, как тянется тетива». Рана затянулась сверху, яд модуль вывел, а вот глубокая мышечная боль напоминала о себе всякий раз, когда он забывался и пытался поднять локоть выше груди. Поэтому у костра он устроился справа от Айрин, а не наоборот, и честно положил больную руку на колено. Айрин заметила.
— Учишься, — сказала она.
— Временно.
— Я так и думала.
Она протянула ему кружку с горячим отваром, проверила взглядом, не пытается ли он незаметно использовать левую руку, и только после этого занялась своей кружкой. Главный зал заполнялся постепенно. Рабочий день закончился, вечерняя смена уже получила назначения, раненые были перевязаны, а снег отсёк большинство дел снаружи. Люди приходили не по приказу: кто-то приносил табурет, кто-то старое одеяло, кто-то садился прямо на ящик из-под сухих овощей. Несколько женщин чинили одежду, не прекращая разговоров; Тимон вместе с Саввой спорил над куском карты у стены; Брун держал на коленях сломанную пряжку и даже у огня умудрялся что-то в ней подпиливать.
У дальней стены сидел Кор-Дум. Правая рука после старого ожога уже давно работала, но рубцы на предплечье оставались светлее кожи, и в холод мастер иногда растирал пальцы прежде, чем взять инструмент. Рядом Зураб правил топор — не потому, что тот нуждался в правке, а потому, что руки кузнеца плохо переносили безделье. Шило занял место у плоского камня, который сам объявил «стойкой приличного заведения», и разливал из закопчённого чайника грибной чай.
— Напиток, благодаря которому я пережил худшие руины Механоса, две осады, трёх ростовщиков и одну очень сердитую вдову, — объявил он, подавая кружку Демиду.
— В прошлый раз было две вдовы, — напомнил Клык.
— Одна вышла замуж. Угроза снята.
— За тебя?
— Не каркай.
Смех получился негромким, но настоящим. Шило довольно осклабился и тут же поморщился, когда, разворачиваясь к чайнику, неловко поставил правую ногу. Старая травма никуда не делась, а мороз делал её особенно упрямой. Правое плечо, когда-то разорванное зверем, за месяцы восстановилось лучше, но в сырую погоду тоже тянуло; Шило называл это «личным барометром» и уверял, что знает метель раньше Терна. Клык на такие заявления обычно отвечал, что метель можно предсказать, просто посмотрев вверх. Сегодня он ничего не сказал. Сидел, прислонившись к стене, и время от времени переводил взгляд на входы. Даже здесь, у общего огня, начальник разведки не переставал считать двери.
Это Лекс тоже заметил и не стал просить его расслабиться. После Родиона подобные просьбы звучали бы издевательством. У ног Агафьи растянулся Барс. Зверь занял столько места, что старуха несколько раз пнула его пяткой, требуя подвинуться, но тот лишь вздыхал, перекатывался на другой бок и снова оказывался ровно там же. Лада сидела рядом и расчёсывала пальцами шерсть у него за ухом.
— Бабушка Агафья, а он точно не понимает, что мешает?
— Всё он понимает. Просто наглый.
Барс открыл один янтарный глаз, посмотрел на обеих и демонстративно положил голову Ладе на колени.
— Видишь? — сказала девочка. — Он хороший.
— Одно другому не мешает.
За стенами завыл ветер, и кто-то подбросил в огонь полено. Искры поднялись к своду, на секунду осветив следы старой копоти, балки, сушащиеся ремни, связки трав и оружейные стойки у дальнего прохода. Оружие больше не висело по стенам ради красоты: после сведений Родиона всё исправное находилось там, где его можно было быстро посчитать и выдать. Даже у вечернего костра порядок войны напоминал о себе. Но война пока оставалась за дверями. Из бокового прохода появился Эрвин. Он нёс длинный свёрток, обёрнутый старой холстиной, и шёл осторожнее обычного, словно боялся ударить его о косяк. Несколько стариков сразу оживились.
— Достал всё-таки?
— А куда он денется, — проворчал Эрвин. — Я его ещё в Ингрии дважды латал. Тут третий раз переживёт.
Он сел на низкую скамью, развернул холстину и положил на колени старые гусли. Дерево потемнело от времени, один угол был стянут новой металлической скобой работы Кор-Дума, две струны заметно отличались от остальных. Лекс уже видел инструмент в кладовой, но тогда тот был без половины колков. Оказалось, Эрвин всё лето собирал его понемногу: струну выменял у Зига, дерево для колков подобрал Брун, а Кор-Дум выточил мелкие крепления и ругался, что человеческие музыкальные инструменты специально придуманы так, чтобы ломать дворфу пальцы.
— Сыграй, — попросила Марфа из-за спин.
— Сыграю. Только весёлого не обещаю.
— Мы не на ярмарке.
Эрвин провёл пальцами по струнам. Первый аккорд вышел чуть глухим, второй уже лёг ровно, и разговоры сами собой стихли.
— Эту мой дед пел, — сказал старик. — Когда ещё думал, что домой возвращаются все, кто вышел из ворот.
Он запел негромко, без попытки перекричать ветер. Песня была старой ингрийской — о дружиннике, идущем домой после сечи, о разбитом щите и дороге, которая заканчивается раньше родного порога. Эрвин спел только одну строфу:
«Над северной кручей туман поутру,
Щит битый несут, а хозяина — нет.
Кто вышел на бой, тот остался в строю,
Пока его имя хранит белый свет».
Дальше мелодию подхватили без слов. Айрин тихо вошла вторым голосом, и у Лекса внутри что-то сжалось: не от печали самой песни, а от того, как легко люди узнавали в ней собственных мёртвых. Егоров и Пахомов камень у стены. Малой. Степан. Те, кого Лекс знал только по спискам после освобождения полей. Те, чьи имена Айрин всё ещё хранила в отдельной тетради, потому что общий список погибших за этот год давно перестал помещаться на одном листе. Когда струны стихли, никто не спешил говорить. Кор-Дум первым нарушил молчание.
— Хорошая. У нас такие тоже есть. Только обычно в середине кто-нибудь обязательно спорит, чей прадед лучше держал перевал.
— Спой дворфийскую, — попросил Гринька.
— Я кузнец, а не певец.
— Это отговорка, — заметил Зураб.
Кор-Дум посмотрел на него с подозрением.
— Ты сегодня смелый.
— Ты сегодня без молота.
Снова засмеялись, и напряжение отступило на шаг. Кор-Дум покрутил бороду, но петь всё равно отказался.