Девятая жизнь Кота-Императора. Том 2 (СИ), стр. 35
«Глаза», — доходит до меня, — «Они горят, как после Хаолита. Посреди двора, при жандармах, при Амелии, при всех, кто минуту назад смеялся вместе со мной!»
Вот теперь мне по-настоящему страшно, ибо рука не собирается ослаблять хватку! Я давлю… ломаю… и испытываю от этого невероятное, мурлычущее удовольствие! Я не хочу… искренне не хочу останавливать, желая принести как можно больше БОЛИ, как можно больше СТРАДАНИЙ тому, кто их заслужил!
И тут с водостока над подъездом срывается белая птица, Вестница. Я не успеваю моргнуть, как садится на моё запястье, цепляется коготками за манжету и клюёт в ладонь точно между костяшек! И любой другой почесал бы руку и забыл, но мне же будто вгоняют раскалённый гвоздь! По двору тут же тянет палёной кожей, и нос, который у меня только-только вернулся, быстро улавливает запах гари. А та часть меня, что уже тянулась к горлу Хока, отдёргивается как от кипятка!
Этой секунды мне хватает.
— Nael’viel saveli, vael’nol ma’oria — oma naeliel… — цежу я сквозь зубы, почти без голоса, и направляю молитву внутрь, на самого себя.
Ощущение такое, будто изнутри мне скребут рёбра столовой ложкой! Красное уходит из глаз, двор по краям снова становится серым и мокрым… и пальцы разжимаются сами.
Хок, которого я больше не держу, заваливается на бок, в ту же лужу, и прижимает раздробленную кисть к животу. Пальцы торчат под таким углом, на который они не рассчитаны, а перстни сидят на них криво, как верёвка на жирной колбаске! Птица, своё дело сделав, вспархивает с моего запястья обратно на водосток.
И вот только теперь из Хока выходит крик, тонкий и поросячий, и никто в этом дворе не ждал такого от здоровенного мужика, которого полдвора слушало с кошельками наготове. Я, признаться, тоже! Двор замолкает на целую секунду, и всю эту секунду аукционист визжит один.
Двое хоковых, плечистый и ещё один из агентских, бросаются к хозяину, подхватывают под мышки и тянут вверх! А третий, бритый наголо, выдёргивает из-за голенища нож и идёт ко мне ровным шагом.
Я ещё только разворачиваюсь на звук шагов, а между мной и ножом уже стоит Амелия с рукой на эфесе рапиры.
— Убери, — говорит она негромко и без нажима.
Бритый смотрит на ладонь у меча, потом Амелии в лицо, и нож довольно быстро возвращается за голенище.
В доках про охотников все знают.
Усатый сержант тем временем вытаскивает саблю до половины, и голос у него срывается.
— Господин Послушник! Отойдите от потерпевшего!
Я, между прочим, стою на месте! Все силы у меня уходят на то, чтобы не шататься, потому что колени после молитвы ватные, а рука там, где клюнула птица, горит.
А ещё я хочу швырнуться на Хока и выдрать ему кадык одним движением.
Хок встаёт, повиснув на плечах своих людей. Лицо у него белое, по вискам течёт пот, а раздробленную кисть он держит у груди. Но тут он берёт себя в руки, прямо на глазах у всех. Знаете, как это выглядит? Плечи расправляются, подбородок идёт вверх, и голос аукциониста возвращается на своё место, только дрожащий. Причём дрожит, зараза, так, что слушать жалко!
— Вы видели⁈ — голос ломается на верхней ноте, но Хок гонит его ещё выше, — Люди добрые, вы видели⁈ Я ему руку подал! При всём дворе подал, как человек человеку! А он… он…
Он замолкает на вдохе, чтобы все успели сами додумать, что именно «он».
Толпа раскалывается пополам. Женщина, порвавшая свой договор, опускает глаза и прячет руки в передник. Грузчик с перевязанной рукой говорит громко, на весь двор.
— Сам напросился.
— Так его, борова! — доносится сзади.
Хок кидает в толпу ещё пару фраз.
— Я ж вам по-соседски, люди! Я ж на соседней улице живу! Я ведь скидку хотел…
Ему никто не отвечает. Что покупатель ушёл, торговец чует раньше всех, и Хок не исключение — он обрывает себя на полуслове, поворачивается к сержанту, и вот тут я замечаю, что дрожь из голоса пропала.
— Сержант! Пишите. Нападение на мирного человека. Свидетелей полный двор.
Говорит он спокойно и по-деловому, без единого срыва, так что дрожал он, выходит, исключительно для двора. Сержант с видимым облегчением убирает саблю в ножны и лезет за записной книжкой.
Чёрт. Да чёрт! Эти уроды из культа нажили мне проблемы на пустом месте!
Потом Хок смотрит мне прямо в лицо и невольно отступает на полшага. Он слышал мой шёпот про «сегодня ты сдохнешь», видел красные глаза вплотную и теперь боится — это чувствуется в запахе его пота.
Но Хок торговец, а у торговца страх долго не живёт. Я вижу, как это происходит: щека дёргаться перестаёт, глаза чуть сужаются, и губы шевелятся, потому что в уме он уже складывает столбик выплат и выгоды, ибо, вроде как, он ещё жив, а денег хочется всегда.
Без лишних слов он разворачивается, и люди ведут его к воротам, где ждёт повозка. Уже ставя ногу на подножку, Хок оборачивается и говорит громко, чтобы слышал весь двор.
— Увидимся, господин Послушник. По закону увидимся.
Хок забирается внутрь, дверца хлопает, и коляска уезжает.
Амелия поворачивается к сержанту, и по ней не скажешь, что за последние две минуты во дворе хоть что-то случилось. Голос у неё как всегда ровный и слегка искусственный.
— Сержант, происшествие с участием служителя Инквизиции. Пишите что хотите, но разбирать его будет Церковь, а не жандармерия.
Сержант, который уже начал выводить в книжке слово «нападение», застывает с пером над бумагой. Усы у него ходят вверх-вниз, и видно, как он подбирает слова, которые не обидят ни Хока, ни Церковь, ни собственную пенсию.
— Так ведь нападение, госпожа, при свидетелях…
— Рапорт подадите в Церковь. Задержанного туда же, под мою подпись. Я сама разберусь, и сама доставлю.
Мне бы так. У меня в такие моменты максимум получается зашипеть! А тут человек вежливо объясняет, что вы пришли не по адресу, и возразить нечем.
Из кармана Амелия достаёт планшетку, строчит несколько строк, отрывает листок и протягивает сержанту. Тот читает, шевеля усами, на подписи окончательно сникает, вздыхает и отходит к худому, которого всё это время держит второй жандарм — вот этот пассажир уже его поля ягодка.
Только после этого Амелия, не поворачивая головы, говорит тихо, чтобы слышал один я.
— Глаза. Убери багрянец.
— Уже, — отвечаю я и очень надеюсь, что не вру, — Стараюсь, по крайней мере…
Она коротко косится через плечо и секунду, а может и две, смотрит мне в глаза, после чего берёт меня под локоть словно преступника и ведёт со двора, не сказав больше ни слова.
Хватка у Амелии закалённая, пальцы сходятся на локте как кузнечные клещи! Но вырываться я и не пытаюсь. Во-первых, бесполезно, а во-вторых, ноги у меня и сами рады, что их кто-то ведёт.
Толпа расступается молча. Люди, которым я только что вернул купол над подъездом, теперь смотрят в землю или мне вслед, и по лицам не разобрать, на чьей они стороне.
По дороге к воротам нас догоняют Лиза и Том. Лиза смотрит на мою руку, на лицо, потом снова на руку. На тыльной стороне ладони, ровно между костяшек, вспух белый ожог размером с ноготь.
— Вы его чуть не… — начинает Том и не договаривает.
— Не сдержался, — вздыхаю, всё ещё слыша навязчивый шепот, требующий крови.
— Спасибо, господин Леонард, — тихо говорит Лиза, — В-вы… вы снова нас выручили. И сами вон… обожглись…
Я с улыбкой киваю. На большее меня сейчас, увы… не хватает.
Кэб, на котором мы приехали, ждёт тут же. Амелия ещё утром велела кучеру ждать, сколько понадобится, и он ждал, нахохлившись и глядя строго между ушей лошади, будто ему искренне плевать, чем там занимаются коллеги инквизиторы. А может и правда плевать.
Амелия садится первой, я за ней, и кэб трогается.
Девушка долго молчит. Она сидит напротив, прямая, руки на коленях, и смотрит на мою правую руку своим серебряным механическим взглядом. Я прячу ожог в рукав, но поздно.
— Это голубь? — спрашивает она.
— Голубь, — не хотя отвечаю.
— Голуби так не клюют.