Девятая жизнь Кота-Императора. Том 2 (СИ), стр. 15

И он — сейчас главная угроза. Лишь одно его слово.

МОЖЕМ.

И ЕГО.

СОЖРАТЬ.

Я зажмурился от резкого вопля Предела.

ВСЕХ ЗДЕСЬ ПОЖРËМ.

НИКОГО НЕ ОСТАВИМ.

Глава 5

Я не отвечаю. Даже мысленно не огрызаюсь, хотя очень хочется: сожрать, видите ли, хочет ОН, а мёрзнуть после этого почему-то МНЕ. Нет. Я молчу не от страха. Просто, если отвечу Пределу — у меня дёрнется лицо. Хоть бровь, хоть уголок губ. А Освальд смотрит именно на лицо.

Ну а я же смотрю на Освальда.

Он стоит у кареты в шаге от дверцы. Кровь размазана по щеке почти до уха, а татуировка на скуле ещё тлеет красным, то вспыхивая, то угасая. Он смотрит в ответ и тоже молчит.

Ну и… кто первый моргнёт? Как два кота на заборе: кто первым отвёл глаза, тот и полетел в крапиву. А я в этом деле, между прочим, восемь жизней тренировался, знаю о чём говорю.

Пауза.

У Бенедикта перестают щёлкать чётки. Впервые за весь день, кажется. Он крепко сжал свой очевидно артефакт и внимательно смотрел на нас, водя глазами от лица к лицу.

Амелия переносит вес на другую ногу, и ладонь её ложится на рукоять меча. Сама — Амелия на неё даже не смотрит.

Лампа потрескивает. Тишина.

Кап.

Что-то упало мне на плечо с потолка кареты. Скашиваю глаза — тёмное пятнышко на рукаве. Вода? Волосы у меня сухие, одежда сухая, а дождь остался где-то снаружи, за стенами, в которых нет ни одного окна. Тогда что, мать его, капает?

Кап.

Бенедикт переводит взгляд с меня на Освальда и обратно. Дитрих у стены хмурится. Никто в этой комнате не понимает, чего мы оба застыли, и объяснять я никому не собираюсь.

ОДНО СЛОВО, И ОН ПОКОЙНИК.

— Освальд? — первым не выдерживает Бенедикт.

Освальд не оборачивается. Он смотрел даже не хмуро, а… никак. Он явно, ЯВНО пытался не подавать никакого виду, не селить в нас ненужные мысли. Он именно что пытался переварить мысли, а не намекнуть, что пора бы меня уже кончать.

Но затем… он выдыхает. Долго, через нос, и его плечи опускаются, и в уголке рта появляется усталая, кривая улыбка.

Он протягивает мне руку.

— Поздравляю с прохождением, Эшкрофт.

Я смотрю на протянутую ладонь, на усталую улыбку и потухшую татуировку… и морально готовлюсь спустить Предел с цепи.

Тяну руку в ответ. Жму.

И всё. Больше Освальд ничего не говорит. Ни «мы ещё побеседуем», ни намёков. Ничего! Просто отодвигает меня плечом, как мешающую табуретку, лезет в ту же карету и валится на сиденье прямо в сапогах. Грязью на обивку, ага. Закидывает руку на глаза, вздыхает и расслабляется.

— Разбудите, когда кончится мир, — бормочет он из-под локтя, — Или начнётся ужин.

ТРУС!

ДВА ТРУСА!

Я вздыхаю. Не знаю, как к этому относиться. Пока… всё слишком непонятно. Но, видимо, время покажет.

Я вылезаю наружу. Колени затекли и хрустят, будто это я полдня простоял на них в круге.

«Ооох, тяжело…», — кряхчу, едва-едва вываливаясь из кэба.

Ладно. Раз меня не сожрали и не сдали, теперь… моя, сука, очередь.

Потому что знаете что? Я весь день честно отвечал на идиотские вопросы, дрался с демоном, которого не было, падал с потолка, и всё это время меня водили как телёнка на верёвке! Как какого-то плешивого кошака!

Амелия стоит ближе всех, прямо у дверцы. Я смотрю на неё, потом на амулет, покачивающийся на шнурке у неё в пальцах. Маленький, серебряный, с виду безделушка, такие на ярмарке по три медяка продают. Но побывав в Кошмаре я навсегда запомнил его ауру.

От амулета исходит такая же.

— Так вот почему ты была такая тёплая… — говорю с толикой разочарования.

— Я всегда тёплая, — ровно отвечает она, — Амулет просто в дополнение.

Ах, в дополнение. Ну конечно!

— И не отодвинулась ты, потому что заряжала Кошмаром. Ну конечно, — взмахнул рукой, — А я думал хоть кто-то в Церкви появился, кому можно довериться! Спину там, плечо, сраный вечный озноб, после того как всех спас в особняке. Но нет. Конечно же нет.

Амелия молчит. Её лицо снова застыло в том же выражении, а спокойные серебряные глаза с тем же механическим взглядом снова…

— Извини. Это был приказ, — она развернулась, — И… нет. Не только поэтому.

Девушка уходит в сторону, откуда я чувствовал второй источник Кошмара — того самого вторженца.

Э-э-э… в смысле? Я уже открываю рот, чтобы уточнить, какие там ещё «не только», но между нами влезает Бенедикт. С виноватой улыбкой пса, сожравшего хозяйский сапог.

Вот только я таких псов много повидал, и все они потом снова жрали сапоги.

— Господин Эшкрофт, позвольте объяснить, — он складывает ладони перед собой, чётки свисают с пальцев, — Коротко.

И правда коротко, надо отдать ему должное. В целом, он мне снова пересказал ту же версию, что и в Кошмаре.

Усатого вычислили вчера вечером, прямо на собеседовании. Бенедикт лично устранил его в кабинете приёмной комиссии, сразу как я оттуда вышел. То есть пока я топал по коридору, довольный собой, за моей спиной тихо резали доппельгангера. Мило.

— Пускать вас на настоящий экзамен к людям мы не рискнули, — продолжает он, — Вы фигура слишком важная. И, простите за прямоту, слишком непонятная. Поэтому решили проверить всё разом, в иллюзии, где никто не пострадает, — он разводит руками, и улыбка у него на секунду становится совсем человеческой, растерянной, — Мы правда думали, что будет безопасно. Освальд такие Кошмары раз сорок проводил, и ни разу…

Он не договаривает. Пошёл он к чёрту со своими отговорками.

Я теперь говорю.

— «Безопасно»? — повторяю я.

— Да.

— В сон влез культист. Меня там чуть не порезали мечом моего же прапрапрадеда! И вы называете это «нююююю, долзно било бить безапаснаааа»?

— Мы…этого не планировали, — тихо говорит Бенедикт.

— Вот это я и называю цирком! Планировщики херовы! А додуматься увезти меня туда, где ТОЧНО ну ВООБЩЕ никого не будет — мозгов не хватило⁈ О, ну да, если бы Предел прорвался, то это ну тооооочно бы не задело сотни людей вокруг экзаменационного дома. Да-а-а, да-да-да!

Он вздыхает. И по этому вздоху я вижу: спорить ему нечем. А раз нечем, значит, пора выставлять счёт. Торговаться я, между прочим, люблю — у торговок рыбу выклянчивал, и ни одна не ушла от меня, не отстегнув хотя бы хвостик!

— Значит так, — загибаю палец, — Первое. Лицензия барьерщика. Как обещали, за счёт Церкви.

— Безусловно, — вздыхает Бенедикт.

Ого. Так сразу?..

Даже неинтересно.

— Второе. Жалование Послушника с сегодняшнего дня. Не с первого числа, не после «испытательного», а с сегодняшнего.

Бенедикт морщится, будто я у него зуб без наркоза выдираю. Но кивает.

— Третье, — загибаю следующий, — Архив. Не общие полки, где пыль и жития святых, а туда, куда Послушников не пускают.

— Это… сложнее, — он трёт переносицу.

— Сложно было вторую жопу спасать в Кошмаре, попутно и свою вытаскивая! — я киваю на карету, из которой торчат сапоги Освальда.

Бенедикт смотрит на сапоги. Долго. Потом на меня.

— Хорошо. Я поговорю.

— Четвёртое. Никаких снов. Никаких иллюзий. Никаких амулетов без моего согласия. Никогда.

Говорю я это Бенедикту, а смотрю на Амелию. Амулет у неё больше не качается — она зажала его в кулаке.

— Не гарантирую. Но… — отвечает Бенедикт, — Это будет в случае вашего устранения, Леонард. В иных же случаях я лично буду голосовать против использования таких средств.

— Пятое. Компенсация за лошадку, — я уже лезу в карман, — Вы мне, между прочим, подарок Шарлотты сломали, вот, полюбуйтесь, голова на одной щепке держится…

Достаю лошадку. А, ёп, точно…

— Ладно, пятое снимается, — убираю лошадку.

Бенедикт открывает рот, потом закрывает.

— Шестое, вместо пятого, — я обхватываю себя руками, потому что пальцы до сих пор еле гнутся, — Молоко. Мне холодно. Я заслужил.

И вот тут Бенедикт, клянусь, выдыхает с облегчением. Первое требование за весь торг, которое не стоит Церкви нескольких дней бумажной волокиты! Он лезет за пазуху и протягивает мне фляжку.