Некроманта в женихи не предлагать! (СИ), стр. 31

Все вокруг разбегались в панике. Я видела вытаращенные глаза мадам Фрежюс, её рот, открытый в беззвучном крике. Ингрид визжала, отступая к стене, её красивое лицо исказилось гримасой ужаса. Сестры-торговки Катрина и Лиссандра лежали в обмороке на полу, их кружевные юбки разметались по полу, как крылья подбитых птиц.

А зеленокожее чудовище стояло посреди этого хаоса, и от него исходила такая мощь, такой ледяной, нечеловеческий холод, что по коже пробегали испуганные мурашки. Но было странно, что я боялась не его, а за него.

Потому что я знала, что внутри этого Огюст Поленийский. Тот самый некромант, который прижимал меня к себе в темноте шкафа, у которого я только что плакала на груди. Того, кто сказал: «Не бойся, птичка! Никто тебя не тронет». Его прежние ледяные глаза смотрели на меня с непривычного зеленого лица.

Я сделала шаг. Потом еще один. И протянула ему руку.

И он взял ее своей огромной, когтистой, страшной лапой. А потом мы шагнули в стену дома, и стена расступилась, превратившись в светящийся, мерцающий портал. И там, в этом свете, не было ни страха, ни боли, ни одиночества...

Я проснулась от того, что сердце колотилось где-то в горле, а на лбу выступила холодная испарина. Комната была залита блеклым, сероватым светом, пробивающимся сквозь тяжелые портьеры. Я села, потерла лицо руками, пытаясь прогнать остатки сна.

Что это было? С чего бы мне такое привидеться? Наверняка ни к добру. Орки просто так не снятся. Мне бы сейчас Клару сюда, вот бы она мрачных примет придумала к такому сну!

Я улыбнулась и пошла умываться. Переоделась в единственное чистое платье, которое нашла в шкафу. Кто-то предусмотрительно оставил там несколько женских вещей. Поправив неаккуратно стянутую шнуровку, я вышла в коридор.

Как ни странно, но внизу, в гостиной, уже собрались все оставшиеся пассажиры карет. Я вошла в знакомое помещение, чувствуя на себе взгляды, и с каждым шагом понимала, что проспала что-то важное.

Оказывается, я проспала завтрак. И совсем скоро должен был быть обед. За окнами по-прежнему бушевала метель, и время определить было невозможно. Клубящаяся за стеклом сплошная белая пелена, даже не давая понять, день сейчас или вечер.

В гостиной царило уныние.

Мадам Фрежюс сидела в углу, поджав губы, и не сводила взгляда с двери. Лиссандра и Катрина примостились рядом, как две бледные тени, и о чем-то шептались, то и дело поглядывая на выход. Зато Никиас Ворон сидел на подоконнике, болтая ногами, и смотрел на всех с выражением то ли скуки, то ли презрения. Гастон Элерой, маг жизни, расположился в кресле у негорящего камина с книгой в руках, но, казалось, не читал, а просто ждал. Кучер Ефим стоял у стены, переминаясь с ноги на ногу, и тяжело вздыхал.

Я скользнула к свободному стулу в углу, подальше ото всех, чтобы удобнее было наблюдать. Но не успела я устроиться, как Ингрид подхватила свой стул и поставила его прямо рядом со мной.

— Натали, дорогая, — пропела она, усаживаясь и поправляя юбки. — Как спалось? Выглядишь отдохнувшей.

Я скрипнула зубами. Дорогая? Мы перешли на «дорогую»?

— Спасибо, хорошо, — ответила я односложно, уставившись на носки своих туфель.

— А не кажется ли тебе странным, — продолжала Ингрид, не замечая моего тона, — что метель не прекращается так долго? Второй день уже. Разве это естественно?

— Сейчас зима, — пожала я плечами. — Метелям и положено мести. Особенно в этих краях.

Кучер Ефим, услышав наш разговор, оживился.

— Вот раньше, — начал он, почесывая затылок, — бывало, такие метели мели, что у-у-ух! По неделе сидели дома. А то и по две. Лошадей заносило по самые уши, а мы...

— А великаны в те времена по дорогам не ходили? — перебил его Никиас Ворон с усмешкой. — Или первородные эльфы?

Кучер обиженно замолчал, покраснел и отошел к окну. Я покосилась на Ворона. Нахал. Но, кажется, сегодня он был не в духе, потому что продолжать не стал.

Я оглядела комнату и вдруг заметила, что кого-то не хватает.

— А где баронесса Новак с дочерью? — спросила я тихо у Ингрид.

Та вздохнула, изображая сочувствие.

— Бедная Летиция, ей нездоровится. После всего, что случилось... вы же понимаете. Она в своей комнате, отдыхает. Дочка с ней. Я, кстати, собиралась навестить их после обеда. Может, пойдете со мной? Ей будет приятно.

Я кивнула, но про себя подумала, что лучше останусь здесь. Мне нужно было наблюдать. Следить за мужчинами. Вычислить того, кто мог быть владельцем шкатулки. Того, кто был в мастерской отца.

Дверь в столовую отворилась, и вошел капитан Верн — хмурый, красный, с каким-то лихорадочным блеском в глазах.

— Когда уже можно будет заняться чем-то нормальным? — спросил у него Элерой, откладывая книгу. — Карты, например? Время идет очень медленно, развлечений нет, а мы тут сидим как в тюрьме.

Капитан Верн резко обернулся к нему, и его лицо перекосилось.

— Разве смерть барона Новака не развлекла всех достаточно? — рявкнул он так, что в гостиной повисла гробовая тишина. — Или вам мало одного трупа, господин маг?

В комнате началось возмущение. Мадам Фрежюс ахнула и прижала руки к груди.

— Как вы смеете! — заверещала она. — Такое кощунство! Я буду жаловаться! Я...

— Жалуйтесь, — перебил капитан, и его голос вдруг стал тихим, почти ласковым, отчего стало еще страшнее. — Жалуйтесь императору, мадам. А жалобу подадите вместе с прошением о помиловании вашего младшего сына. Того самого студента, который сидит сейчас в столичной тюрьме и готовится к казни. Надеюсь, его величество будет в благодушном настроении.

Глава 29

В гостиной воцарилась такая тишина, что стало слышно, как за окном воет ветер.

Мадам Фрежюс побелела. Ее лицо, только что красное от гнева, стало пепельно-серым. Она открыла рот, закрыла, снова открыла и, не сказав ни слова, бросилась к выходу, сшибая стулья и налетая на дверной косяк. В дверях она столкнулась с графом Поленийским, который как раз входил, отшатнулась и, не извинившись, побежала по коридору.

Я смотрела ей вслед, чувствуя, как внутри все переворачивается от жалости. Ее сына должны были вот-вот казнить, понятно почему она так нервничала, почему они с сестрами пытались найти выходы из особняка, почему передавали что-то перегонщикам... Может, мадам Фрежюс пыталась подкупить их, чтобы те помогли ей сбежать? Или передать кому-то весточку?

Я подняла голову и встретилась глазами с Огюстом Поленийским. Тут же отвела глаза, чувствуя, как жар заливает щеки.

Сразу вспомнилась ночь, его объятия. Мои слезы на его камзоле. Боги, как мне было сейчас стыдно! Я вела себя как последняя истеричка. Кинулась на грудь, разрыдалась, висла на нем... Что он обо мне подумал? Наверное, решил, что я полоумная. Или что я... набиваюсь.

Я украдкой взглянула на него. Огюст стоял в дверях, строгий, собранный, и свет падал на его лицо так, что скулы казались выточенными из мрамора. Он о чем-то разговаривал с капитаном Верном, но я не слышала слов. Я смотрела на его руки. Его длинные, сильные пальцы барабанили по поверхности стола — резкий, нервный ритм, который не вязался с его внешним спокойствием. Я вспомнила свой сон про зеленокожего Огюста, и внезапно про страшную, мощную, когтистую руку мужчины в капюшоне, которую я видела в медном тазу на гадании в академии. Надо же как у меня фантазия работает! И ничего не похожа рука Огюста на руку чудовища. Его пальцы были красивыми, аристократичными. Не чудовищными.

И тут меня кольнуло. А что, если тот монстр в капюшоне — это Огюст? Папа говорил, что у меня магия слабая, а вот чутье очень хорошее. Не зря же в моей голове они соединились. Мне стало не по себе. Хотя нет! Не может быть! Если бы Огюст превращался в огромного монстра с зеленым лицом, все бы об этом давным-давно знали.

Тем временем Огюст закончил разговор с капитаном и повернулся к нам.

— Капитан Верн, — произнес он ледяным тоном, — поступил очень грубо. Сейчас он пойдет и извинится перед мадам Фрежюс. Ее личные обстоятельства не дают ему право на ее публичное унижение.