Душа в Рассрочку (СИ), стр. 9
Никто ничего не ответил. Мишка вздохнул во сне, Пуговка гладила его и шептала про трамвай.
Толик под прилавком заворочался и стукнул стеклом о коробку.
— Серёг, — позвал он снизу, — а Костян в этой зачистке проходит по какой категории? Он всё-таки свой, с теплотрассы.
Первым в себя пришли холодильники. Они загудели так же, как до тряски, ровно и басовито. И от этого звука хотелось поверить, что мир вернулся на место.
Вторым пришёл в себя я. Оторвал остатки ленты от принтера, скомкал обугленную бумагу в карман жилетки и начал считать убытки глазами. Тушёнка на полу, гречка на полу, макароны там же. Две лампы над окошком. Одна прожжённая чековая лента.
— На сколько? — спросила Лера, вставая.
— На тысячу восемьсот, если банки не помяты. Если помяты, спишут как порчу, и это уже из моих.
— Ты землетрясение в рублях считаешь?
— Я всё в рублях считаю.
— А чего не в долларах? — встрял Сергунька.
— В долларах куда страшнее, — признался я. — Особенно с учетом актуальных курсов…
Фина уже подбирала банки. Делала она это методично, по одной. Вытирала каждую рукавом моей толстовки и ставила на полку этикеткой вперёд.
Пуговка на ящике всё ещё гладила медведя, но шёпот про трамвай стал тише, и пар на стекле почти сошёл.
Сергунька стоял, где стоял, и щёлкал суставами пальцев, будто разминался перед чем-то.
— Слушай, — сказал я ему. — Раз уж про квас. Я тебе говорил, что не мёрзну.
— Говорил. Раз восемь.
— Не восемь. Два, а то и меньше. Но есть ещё одно, про которое не говорил. У меня всё заживает.
Он повернул голову.
— Всё?
— Всё, что царапается. Порезался о крышку консервной, к утру только полоска розовая осталась. Ноготь оторвал на складе, через два дня новый. Раньше у меня заусенцы месяц гноились, я в общаге антибиотики на них тратил.
— Затылок, — сказала Лера.
Мы посмотрели на неё.
— У него на затылке была практически рана открытая, — объяснила она Сергуньке. — Ему гопники шваброй заехали. А сейчас там уже рубец. Как будто месяца три-четыре прошло.
Сергунька кивнул, как врач на обходе, который услышал ожидаемое.
— Нормально. Всё в рамках. Не мёрзнешь, заживаешь, тень молчит. Это ранняя стадия, стажёр, и идёт она у тебя ровно. Прям учебник. Я таких, как ты, за всю жизнь видел двоих. И оба спились раньше, чем дошло до пользы.
— Утешаешь по-своему?
— Констатирую. У тебя предрасположенность. Не к квасу, к сопротивлению. Изнанка тебя пробует, а ты не жуёшься.
Лера скрестила руки на груди.
— Без обид, но с медицинской точки зрения это называется мутацией. Быстрая регенерация, изменение терморегуляции, реакция на конкретный препарат. Иммунитет, говоришь? Скорее переписанный организм.
— Никаких мутаций, — сказал Сергунька так спокойно, будто отвечал на этот вопрос уже лет сто. — Здесь только митридатизм, барышня. Человек привыкает к яду, и яд на него действует слабее. Всё.
— Яд из бутылки в Нижнем ящике?
— Яд вокруг. — Он обвёл рукой зал, окошко, туман за ним. — Изнанка не в подвале сидит, знаешь ли, она в воздухе. Разлита, как радиация после Чернобыля, только Чернобыль был всегда. Она давит на людей с рождения, потихоньку, через болезни, через несчастья. Через то, что у женщины уже в тридцать лет спина отказала, а у мужика в сорок сердце. Мы все ею отравлены. Весь мир, кто больше, кто меньше.
— И квас…
— Квас это прививка. Концентрат той же дряни, только чистый и в дозах. Печень учится, кровь учится, и через год ты замечаешь, что тебя перестало плющить то, что плющит остальных. Не потому что ты стал другим, а потому что с тебя сняли груз, который ты таскал с роддома.
В голове у меня что-то сдвинулось, будто банка на полке нашла свой паз.
— То есть чем больше я пью, — сказал я медленно, — тем сильнее становлюсь… не знаю, как сказать. Настоящим человеком? Таким, каким я был бы без этой гадости в воздухе?
Сергунька снял очки и посмотрел на меня с уважением, какое я у него видел только когда он пробовал рассол из-под Толика.
— Одна из самых популярных теорий, стажёр. Ты до неё за две минуты дошёл, а некоторые всю жизнь идут и в Тибет уезжают.
Лера оглядела его с ног до головы. Медленно, с той самой холодной внимательностью, которой она в универе смотрела на тех, кто садился к ней слишком близко.
— Без обид, — повторила она, — но ты не очень похож на настоящего человека. Кожа серая, как цемент. Про свою печень ты сам говорил, что она уже другому биологическому виду принадлежит.
— Я говорил, что она размером с другой вид. Это разное.
— Не говорил ты такого, — заметил я.
— Я уже не помню, как я говорил. Да и не суть, — Он надел очки обратно. — А откуда нам вообще знать, как должен выглядеть настоящий человек? Кто его видел? Ты? Я?
— Есть же нормы. Антропология там…
— Антропология изучает отравленных. Все скелеты, которые она копает, это скелеты людей, дышавших Изнанкой с первого крика. — Он прислонился к прилавку. — Вот в Библии, например, Адам. По текстам он и ростом был заметно выше, и жил чёрт знает сколько, и с зверями разговаривал. Источник, конечно, не самый исторически надежный, там дальше про кита и Иону, но мысль есть. Что если потомки измельчали не от греха, а от того, что кваса мало пили?
— Ты сейчас Библию под свою теорию подгоняешь, еретик, — фыркнула Лера.
— А под что её ещё подгонять? Она для этого и написана. — Он ухмыльнулся. — А может, Настоящий Человек без Изнанки это вообще такая жуть, что от него Великие по норам разбегутся. И вся эта дрянь в воздухе не наказание, а намордник. Чтобы люди не вспомнили, какие мы настоящие. А?
За стеллажом клацнуло.
Мы обернулись. Фина стояла с банкой тушёнки в руках, оскалила зубы, свела брови и щёлкнула челюстью в нашу сторону. Получилось не страшно, а как у щенка, который учится рычать по мультикам.
Кажется, Фина хотела изобразить Настоящего Человека, наводящего ужас на всю Изнанку.
Пуговка на ящике хихикнула. Стальная полоса у неё во рту блеснула, и это вышло гораздо страшнее, чем всё, что показала Фина.
— Спасибо, стажёр два, — сказал Сергунька. — Наглядно.
Фина кивнула и поставила тушёнку на полку этикеткой вперёд.
— Раз уж ты тут, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Посмотри её. Как специалист.
Лера бросила на меня короткий взгляд, но промолчала.
— Специалист по чему?
— По тому, что с ней сделали.
Сергунька пожал плечами и подошёл к Фине. Та посмотрела на меня, я кивнул. Она опустила руки и застыла, как в очереди у терапевта.
— Кепку сними.
Фина стянула кепку. Две шишки над линией волос блеснули чёрным. Гладкие, ровные, будто отполированные.
Он потрогал их пальцами, сняв перчатки. Постучал ногтем. Провёл по коже вокруг, там, где кость переходила в тело.
— Швов нет, — сказал он. — Совсем. Даже под кожей. Растёт как своё.
Потом оттянул ей веко, посмотрел в глаз, во второй. Заглянул в ухо, в другое. Попросил открыть рот и долго разглядывал зубы и язык.
Улыбка сходила с его лица постепенно, как вода из ванны. Сначала перестали шевелиться губы, потом ушло что-то из глаз. Когда он отпустил её челюсть, лицо у него было таким, каким я его ещё не видел. Сосредоточенным и совсем не весёлым.
— Спину, — сказала Лера тихо.
Я подошёл к Фине и показал жестом: повернись. Она повернулась. Ещё жест: подними. Она подняла толстовку до лопаток без всякого смущения, потому что смущения у неё не было в комплекте.
Линии на спине лежали ровно, как всегда. Тонкие, от затылка вдоль позвоночника и по лопаткам вбок, с пометками на пересечениях. Разметка на туше в цеху перед разделкой.
Сергунька смотрел секунд десять.
А потом сел на пол.
Не опустился, не присел, просто сел, где стоял, прямо на рассыпанную гречку, в светящемся дождевике, вытянув ноги. Полез в карман, достал ту самую сигарету, которую мусолил в губах, а потом спрятал. Зажигалка щёлкнула.