Душа в Рассрочку (СИ), стр. 55

Фина на пороге замерла. Подняла голову, посмотрела в лестничный пролёт, вверх, туда, где через четыре марша была дверь. Губы у неё чуть шевельнулись, беззвучно.

Я не умею читать по губам. Но я очень хорошо знаю, как выглядит, когда человек произносит слово «Влад».

Лера положила руку ей на спину, между лопаток, туда, где под толстовкой шла хирургическая разметка.

— Пойдём, — сказала она негромко. — Надо же посмотреть, как он жил.

Ключи тёти Иры гремели впереди, как у надзирателя, который ведёт на свидание.

Лифт здесь всё-таки был.

Он стоял в глубине площадки между вторым и третьим этажом, за сетчатой решёткой в чугунной раме, тёмный, с кабиной из потемневшего дерева, и вид имел такой, будто его сюда замуровали вместе с последним пассажиром. Табличка над дверцей сообщала, что грузоподъёмность триста пятьдесят килограммов, а ниже кто-то фломастером дописал «не работает с 98». Я бы и не посмотрел на него второй раз, если бы не звук.

Он гудел. Низко, еле слышно, на пределе того, что ухо вообще способно поймать. И гудел ровно так же, как грузовой подъёмник у меня на складе за минуту до того, как снизу пойдёт товар.

Я остановился. Фина тоже, потому что я остановился. Лера поднялась на две ступеньки выше и обернулась.

— Это электрика, — сказала тётя Ира сверху, даже не глядя. — Он так гудит с девяносто восьмого. Трансформатор в подвале, или что там у них. Жильцы жаловались, ЖЭК приезжал три раза, разводил руками. Денис, ты идёшь или ты фоткаешь?

— Иду.

Я пошёл, но затылком чувствовал этот гул до самого третьего этажа. Лера, проходя мимо решётки, дотронулась до кулона. Коротко, одним пальцем, и отпустила. Я спросил глазами. Она покачала головой: холодный, но без инея.

— Что-то старое, но не опасное, — шепнула она.

Ладно, запомним.

Площадка третьего этажа была такая, какую в новостройках не сделают ни за какие деньги. Высокая, с окном в полстены, с подоконником, на котором можно было спать вдвоём. Пол выложен метлахской плиткой, стёртой до блеска посередине и почти новой у стен. Четыре двери на этаж. Три из них были железные, с глазками, обычные двери людей, которые боятся друг друга. Четвёртая была деревянная.

Старая, под дерматином, тёмно-коричневым, протёртым на углах до белёсой основы. Дерматин был прибит медными гвоздиками, по шляпке на каждый сантиметр, и шляпки эти образовывали узор, ромбы в ромбах. Кто-то очень давно потратил на это несколько вечеров. Над дверью тусклая лампочка в плафоне-шаре, желтоватая, как будто ей тоже лет семьдесят.

Перед дверью лежал резиновый коврик с полустёртым «WELCOME». А рядом с ковриком, чуть сбоку, стоял ботинок.

Один.

Правый. Высокий, зимний, со шнуровкой, грязный до середины голенища, подошва в засохшей глине. Он стоял так, как ставят обувь, когда собираешься её надеть, носком к двери. Стоял ровно, не завалившись. Второго не было.

Я смотрел на него секунды три, пока до меня доходило. Он успел надеть один ботинок. Потом что-то случилось, или кто-то постучал, или просто дверь подъезда внизу хлопнула особенным образом, и он вышел на площадку в одном ботинке, или наклонился за вторым, или…

Нет. Не так. Второй ботинок он надел. Он вышел за хлебом в двух. А этот правый, грязный, стоит потому что это другая пара, та, которую он снял, придя с работы, и поставил сушиться у двери. Одну. Левую куда-то дел. Или левая внутри.

Ладно, хватит. В жопу эти версии, а то чем больше рассуждаю, тем…

— Не трогайте, — сказала тётя Ира, перебирая ключи на подкове. — Хозяйка просила ничего не трогать до описи. Опись мы с тобой, Денис, составим при подписании, я всё сфотографирую на телефон, чтобы потом никто не сказал, что ты его трусы продал.

На ручке двери, старой латунной ручке-скобе, висел пакет. Полиэтиленовый, белый, тонкий, из тех, что дают на кассе за пять рублей. Пустой. Он висел, зацепленный ручками за скобу, слегка колыхался от сквозняка с лестницы и ждал хлеба, которого в него так и не положили.

Фина шагнула к нему. Я поймал её за рукав.

— Нет, — сказал я тихо. — Пока нет.

Она посмотрела на пакет, потом на меня. В глазах не было протеста, только вопрос, и я не знал, как на него ответить. Пакет был незакрытой восьмёркой. Самой незакрытой из всех, что я видел.

Тётя Ира нашла ключ, длинный, с бородкой, и вставила в замок. Перед тем как повернуть, она постучала костяшками по дерматину, три раза, буднично, как стучат в кабинет начальника.

— Хозяин, это Ира, я с клиентами, мы ненадолго, — сообщила она двери. И повернула ключ.

Замок открылся с глухим щелчком. Дверь подалась внутрь, и из квартиры дохнуло.

Не гнилью, нет. Пахло старым деревом, нафталином, пылью, которую не тревожили месяц, и ещё чем-то, чему я не нашёл названия сразу. Потом нашёл: так пахнет в квартирах, где долго жили одни и те же люди. Пахнет самой длительностью.

— Разуваемся, — скомандовала тётя Ира и первой скинула сапоги на угольную решётку в тамбуре. — Паркет дубовый, сорок девятый год, хозяйка его циклевала два года назад, у неё на это ушло полпенсии.

— Тапочек нет? — уточнил я.

— Носками ходим, гости, носками, — вздохнула тётя Ира.

Тамбур был маленький, тёмный, со встроенным шкафом до потолка. Я снял кроссовки и поставил их рядом с сапогами. Лера стащила свои тяжёлые ботинки, и без них сразу стала ниже на четыре сантиметра и как-то моложе. Фина разулась последней и выровняла все четыре пары обуви вдоль решётки носками в одну сторону, включая сапоги тёти Иры.

— Это она сама? — спросила тётя Ира. — Без команды?

— Сама.

— Ох, Денис. Женись.

— Тёть Ир, — буркнула Лера.

— Молчу, птичка, молчу.

Прихожая вывела в комнату, и я остановился на пороге.

Потолок уходил вверх так, что я невольно поднял голову, как в церкви. Три двадцать, не соврала. По периметру шла лепнина, широкий гипсовый пояс с листьями и чем-то вроде колосьев, и в углу над окном гипс потрескался и пожелтел. Окно огромное, двустворчатое, с широченным подоконником, выходило на липы. Паркет лежал ёлочкой и действительно блестел, тёмно-медовый, с чёрными швами.

Мебель была сборная, из разных эпох: платяной шкаф с зеркалом, старше меня раза в три, диван-книжка из девяностых, стол у окна, вполне современный, с ноутбуком, закрытым, в пыли. Книжная полка. Кресло, продавленное, с пледом на спинке.

На столе рядом с ноутбуком стояла кружка. Чай в ней когда-то был, судя по коричневому ободку, а сейчас на дне лежала сухая коричневая корочка. Рядом книжка, раскрытая и положенная страницами вниз, корешком вверх, как кладут, когда отходишь на минуту.

Я прищурился. Что-то по теории вероятностей.

Всё было закрыто. Все дверцы шкафа, все ящики стола, дверца тумбочки. Я поймал себя на том, что проверяю это взглядом автоматически, как проверяю рольставни перед сменой.

— Так, — сказала тётя Ира за моей спиной и загремела ключами. — Комната двадцать два метра. Светлая, окна на юго-запад, зимой солнце до трёх. Кухня одиннадцать метров, это сейчас увидите. Санузел раздельный, ванна чугунная, я говорила. Кладовка. Антресоли.

— Тёть Ир, — сказала Лера. — Ты сказала двушка.

— Я сказала двушка?

— По телефону. Два раза.

— Ну кухня одиннадцать метров, птичка. Это по европейским меркам вторая комната. Там стол, там диванчик, там жить можно. Я в Испании была, там так и считают, кухня-гостиная. Ты вон на Ткачах однушку смотрела, там кухня пять квадратов и газовая колонка орёт. Здесь колонки нет, здесь горячая вода центральная.

— Это однушка.

— Это однушка с большой кухней за восемнадцать, в сталинке, через сквер от работы жениха. Я тебя умоляю, не придирайся к словам, у меня туляки в четыре.

Лера посмотрела на меня. Я пожал плечами. Жабобухгалтер внутри уже прикинул: за пятнадцать однушка с одиннадцатиметровой кухней в сталинке, при любых обременениях, это выигрышный лотерейный билет.

Он только не знал, в какую сторону выигрышный.