Душа в Рассрочку (СИ), стр. 45

— Он тридцать лет выглядит человеком, у которого что-нибудь вырвали. Это маскировка.

Штерн посмотрел на нас поверх очков. Я понял, что эту тему он запомнил и вернётся к ней, когда ему будет удобно. Но сейчас он только хмыкнул.

— Как хотите. Можете верить в Правило. Я верю в Серёжу. А насчёт Серёжи я надеюсь, что когда всё вскроется, что ему… что эту его сообразительную жопу насадят на штырь. — Он помолчал и добавил с чувством: — И не один раз.

Фина, которая всё это время стояла у стола, тронула меня за рукав. Я обернулся. Она показала на мой карман жилетки, из которого торчала зелёная пробирка, та самая, из кабинета Сидоренко. Я и забыл про неё.

Фина показала на пробирку, потом на стеллаж у стены. Там в деревянном штативе стояли колбы, все с зелёными пробками, кроме одной красной. Потом снова на меня. Вопросительно.

— Нет, — сказал я. — Не надо. Это чужое.

Она опустила руку, но на штатив смотрела ещё секунды три, и я видел, как ей трудно.

— Вот это, — сказал я Штерну. — Вот это что? Она стулья ровняет. В очереди наверху перекладывала буклеты. Пробирку у терапевта стащила, потому что зелёная стояла среди красных. Пол моет восьмёрками, строго восьмёрками. Сигареты у меня на полке по цветам разложены, я не просил. Это тоже Сергунька? Или это она сама?

Штерн перестал улыбаться. Он посмотрел на штатив с колбами, на Фину, на стопку кассет на столе, которую она уже выровняла, пока мы спорили, и покачал головой. Не отрицая, а скорее так, как качают головой врачи, когда пациент сам всё понял, но ещё не осознал.

— Это скорее механика. — Он потёр переносицу под очками. — Конструкция нестабильна. Вы же видели снимок. Внутри неё кипит столько, что должно было бы рвать оболочку по швам каждые сутки. А не рвёт. Почему? Потому что есть клапан. Любой котёл нуждается в клапане сброса давления, иначе он котёл только до первой растопки. У неё этот клапан вот тут. — Он постучал пальцем себе по виску. — Мелкая моторика. Простые цикличные задачи. Восьмёрка шваброй, ровный ряд, пуговица на место, кассеты стопкой. Каждая закрытая мелочь, каждый такой… гештальт, если вам это слово нравится больше, это выпущенный пар. Это её контур охлаждения. Пока она закрывает мелкие дырки, реактор не греется.

— А если не закрывает?

— А если вы запретите ей убираться, — сказал Штерн, — через два дня она взорвётся к чёртовой матери вместе с вашим торговым залом. И с вами. И с кассой, какой бы своеобразной она ни была.

Я стоял и смотрел на Фину. Она как раз обнаружила, что брезент, который сложила вчетверо, лежит на углу стола не совсем параллельно краю, и двигала его двумя пальцами, по миллиметру, добиваясь ровности. Светлые волосы выбились из-под шапки. Наушники съехали на одно ухо. Лицо у неё было спокойное, сосредоточенное, почти счастливое.

А я ещё радовался… Бесплатный клининг, идеально чистый пол, выровненные полки, холодильник, под которым впервые за всю историю ларька не было ничего липкого. Я считал это бонусом. Жаба считала это экономией в тридцать тысяч в месяц на уборщице, которую Директор бы всё равно не нанял.

А это был просто сброс давления. Каждая восьмёрка на моём полу, каждая переложенная пачка «Явы», каждый выровненный стул в поликлинике были не про чистоту. А про то, чтобы у меня под боком не рвануло.

Жаба внутри помолчала, посчитала и выдала то, чего не выдавала никогда: пусть моет. Пусть моет сколько хочет, и швабру надо купить вторую, запасную, на случай если первая сломается.

— Доктор, — сказал я. — А если ей дать больше работы? Больше мелкой. Склад, например. Там геометрия нарушена, там всё в меловой пыли…

— Больше работы это больше охлаждения. — Штерн пожал плечами. — В разумных пределах. Но вы не это у меня хотели спросить.

Он был прав. Я хотел спросить другое, и Лера рядом тоже хотела, я видел по тому, как она крутит кольцо на большом пальце.

— Что в ней глушат, — сказала Лера.

— Или кого, — сказал я.

Штерн не ответил. Он смотрел на Фину, которая наконец добилась от брезента нужной параллельности, выпрямилась и, довольная, принялась вытирать рукавом толстовки пыльную стеклянную шкалу на вольтметре. Бугорок под свежей повязкой дёрнулся раз, другой, и замер, как замирает человек, который слишком долго смотрел на то, на что смотреть не хотел.

Штерн снял руку с виска и постучал щипцами по экрану негатоскопа. Железо глухо звякнуло о стекло, и мне на секунду показалось, что он сейчас продавит снимок насквозь. Губки щипцов остановились на основании черепа Фины, там, где нити сходились в тугой узел и ныряли куда-то в позвоночник.

— Вот только есть одна загвоздка, детишки. — Он покосился на нас поверх очков. — Пусковой код у вас есть. Овощ с грядки. Серёжа его сказал, она развернулась, стена улетела… Сергунька улетел в стену, то есть. Хотя, судя по тому, что я у девочки вижу, обратное тоже возможно. Прекрасно, я вам аплодирую стоя. А выключили-то вы её как?

Я почесал затылок и честно попытался вспомнить ту ночь без лишних приукрашиваний.

— Я на неё наорал.

— Что именно?

— Что пол не домыт. Восьмёрка не закрыта. Что из зарплаты вычтут.

Лера рядом тихо выдохнула через нос. Она тогда сама… плотно познакомилась с рожками Фины, и я прекрасно понимал, что она про ту восьмёрку думает до сих пор.

Штерн медленно опустил щипцы и положил их на стол. Он снял очки, протёр подолом свитера сначала одну линзу, потом вторую, и надел обратно. Глаза за стёклами снова стали огромными.

— То есть вы, молодой человек, стояли перед работающим заземлителем, у которого в черепе крутится вот это, — он мотнул головой на негатоскоп, — и предъявили ей претензию по уборке.

— Ну да.

— И это сработало.

— Ну да. Она расплакалась и пошла за шваброй.

Он посмотрел на Фину. Фина как раз закончила с вольтметром и перебралась к штативу, где поправляла пробирки так, чтобы все пробки смотрели строго в потолок. Про зелёную она, похоже, решила пока не вспоминать, но я видел, как она косится на мой карман.

— Повезло, — сказал Штерн, и в голосе у него ни капли веселья не осталось. — Я вам серьёзно говорю. Вы её поймали на пике нагрева, когда она сама уже искала, куда сбросить. И кинули ей задачу, которая по весу перебила текущую. Сброс через клапан, тот самый, про который я вам полчаса рассказываю. Но это не выключение. Это как выдернуть вилку из розетки, когда у вас пожар в проводке. Один раз сойдёт. Два раза, если вы родились под счастливой звездой. На третий у вас сгорит дом, а вилка останется у вас в руке.

— А как тогда…?

— Стоп-код. — Он снова взял щипцы и ткнул ими в узел на снимке. — Такая схема не живёт без аварийного выключателя. Серёжа идиот, но не настолько. Если есть слово, которое поднимает рога, обязано быть второе, которое кладёт их обратно. Гасит намертво, независимо от того, домыла она пол или нет. Второе слово, детишки. И его у вас нет.

В подвале стало тихо. Только трансформатор гудел где-то за свинцовым экраном, да Фина чуть слышно переставляла стекло по стеклу.

— И что будет, если следующий раз без второго слова? — спросила Лера. Она спросила ровно, но кольцо на большом пальце уже делало третий оборот.

— Она не остановится. — Штерн пожал плечами. — Вот и всё. Не остановится, пока не кончится либо то, что её завело, либо она сама. А судя по снимку, она кончится сильно позже всего остального в радиусе квартала.

Я посмотрел на Фину. Она как раз обнаружила на столе два карандаша, лежавших не параллельно, и чинила это недоразумение.

— И где нам взять это слово?

Штерн ухмыльнулся, и ухмылка у него вышла такая, что я предпочёл бы ещё одну лекцию про третью гармонику.

— А вы ждите. Пока в этом ихнем поганом клубе вашего Серёжу обратно из фарша соберут. Ждите и надейтесь, что он вспомнит. Если он вообще не вырезал себе это слово вместе со всем остальным. — Он помолчал. — Я бы на его месте вырезал. Как раз в его стиле.