Душа в Рассрочку (СИ), стр. 40

Я не ответил. Взял Фину за рукав, развернул её от служебной двери к выходу и повёл наружу, под капающий козырёк, и всю дорогу чувствовал в кармане холод, который не собирался проходить.

У самой двери я остановился. Постарался сделать это максимально естественно, как будто что-то вспомнил. Снаружи капало, ветер гнал по крыльцу обёртку от чего-то.

Фина стояла вполоборота и смотрела назад, в холл, туда, где за стойкой Кристины темнела дверь с табличкой «Служебное».

— Где у вас туалет? — спросил я громко, не оборачиваясь к Лере, чтобы она не успела сделать довольное лицо.

— По коридору до конца, направо, — сказала Кристина, не поднимая глаз от монитора. — Свет на выключателе снаружи, внутри не работает.

— Спасибо. Сестре надо. У неё после УЗИ, сами понимаете.

Лера всё-таки сделала довольное лицо, но успела отвернуться к окну, так что увидел его только я.

Мы пошли по коридору мимо кабинетов. Линолеум в какой-то момент кончился и начинался голый бетон, крашенный когда-то в зелёный. Туалет был там, где обещали, дверь с нарисованным человечком, под ней полоска света. Мы прошли мимо.

Коридор тянулся ещё метров семь и упирался в тупик. Лампочек там не было, свет доставал только отражённый, от стен, и в этом свете стояла дверь.

Тяжёлая, противопожарная, из тех, что весят килограммов восемьдесят. И закрываются с таким звуком, будто отрезают от тебя часть жизни. Серая краска облезла лоскутами, под ней проступал сурик. По центру кто-то когда-то нарисовал от руки знак радиационной опасности, жёлтый трилистник на чёрном круге, криво, одна лопасть толще других.

Поверх трилистника шла полоса малярного скотча с надписью маркером: «СКЛАД МАКУЛАТУРЫ. НЕ ВХОДИТЬ. ШТРАФ 5000 Р».

— Пять тысяч, — сказал я. — Какая знакомая цифра.

— Это универсальная сумма, — отозвалась Лера. — Столько стоит любое «не лезь» в Москве.

— У меня такой штраф на кассе висит. Обжаловать не дали. Мол, кассиру запрещается умничать после трёх ночи.

— Сейчас не три ночи.

— Вот и я о чём.

Я посмотрел на дверь внимательнее. Макулатура за радиационным знаком это, конечно, сильно. Терминал бы меня за такую маркировку оштрафовал дважды: один раз за несоответствие товара описанию, второй за то, что я вообще на это смотрю. Но Терминала здесь не было, и Правила здесь не работали. По крайней мере, магазинные.

На двери висел замок. Амбарный, навесной, с дужкой толщиной в палец и корпусом размером с кирпич. Такие вешают не для того, чтобы закрыть, а для того, чтобы показать, что закрыли серьёзно.

— Лом нужен, — сказала Лера. Она присела перед замком, покрутила кольцо на большом пальце и посмотрела на дужку снизу. — Или болгарка. Или ножовка по металлу и полчаса времени, и чтобы никто не ходил в туалет.

— У меня в ручке мини-пила.

— Длиной три сантиметра.

— Зато из хорошей стали.

Она подняла глаза на меня с тем выражением, с каким преподаватели смотрят на студента, который хочет сдать лабу на пластилиновой модели.

— Ладно, — я кивнул. — Можно попробовать выбить петли, они на болтах. Если подковырнуть отвёрткой и…

Фина шагнула между нами. Спокойно, как подходят к мусорному ведру, которое пора вынести. Взяла дужку двумя пальцами, большим и указательным, как берут за край носовой платок. Чуть сжала.

Звук был сухой и короткий. Так ломается сушка, когда её кусаешь не той стороной. Калёная сталь треснула посередине, дужка разошлась, и замок повис на одной петле, уже никого не держа.

Фина сняла его с проушины, осмотрела, повертела. Рядом с косяком в бетон был вбит ржавый гвоздь. На нём, видимо, когда-то висел график уборки или ключ. Она аккуратно повесила замок на этот гвоздь, поправила, чтобы он не болтался, и обернулась к нам.

У неё было такое лицо… Я его знал по тем моментам, когда она домыла пол и стояла со шваброй, ожидая оценки. Глаза широко открытые, голубые, брови чуть приподняты.

«Я всё правильно сделала, да? Это была польза? Меня не вычтут?»

— Молодец, — сказал я. — Правильно. Только в следующий раз сначала спроси.

Она кивнула так серьёзно, будто я ей сообщил новое Правило. Лера медленно поднялась с корточек, посмотрела на замок на гвозде, потом на свои руки.

— Я в детстве пять лет ходила на карате, — сказала она. — Думала, это что-то значит.

— Значит. Ты знаешь, как правильно падать.

— Спасибо, Денис.

Я потянул дверь на себя. Она пошла тяжело, со стоном петель, который, наверное, слышал весь коридор, и за ней открылась темнота и лестница вниз.

Холод ударил сразу, с первой ступеньки. Не тот, что бывает в подвалах, сырой и земляной, а другой, сухой, как из открытого морозильника.

Я хотел по привычке поежиться, но потом понял, что не особо хочется. Лера сунула руки в карманы кожанки. Фина не сделала ничего, ей было нормально.

Пахло. Сначала я почувствовал что-то кислое, резкое и химическое, и не сразу вспомнил, откуда знаю этот запах. Потом как вспыхнуло: рентген в районной поликлинике, детство, мне лет восемь, перелом руки. Там так пахло из-за двери с надписью «Проявочная». Фиксаж, старый, советский, который мешали в бачках и выливали в раковину. К нему примешивался бетон, мокрый, недавно политый, и табак. Дешёвый, без фильтра, который курят не для удовольствия, а потому что курят. И поверх всего, тонко, как нитка в ткани, тянуло озоном. Таким же, как изо рта у Фины.

Я не стал об этом думать. Сейчас лучше побеспокоиться о ступеньках, потому что они были бетонные и без перил, а со светом здесь беда.

Лера включила фонарик на телефоне. Луч упал на стену, выхватил облупившуюся плитку, трубу в изоляции, обмотанную изолентой, табличку «Не курить» с нарисованной сигаретой, под которой на полу лежала гора окурков. Мы спустились, миновав пролёт, повернули, спустились ещё.

И тут я услышал гул.

Он шёл снизу и спереди, из глубины, низкий, натужный, с вибрацией, которая отдавалась не только в ушах, но и в зубах тоже. Так гудят трансформаторные будки во дворах, только громче и злее. Ну или аппаратура, которая была собрана в семидесятых, пережила три реформы. И до сих пор жрёт киловатты, потому что никто не нашёл, где у неё выключатель.

Фина остановилась. Я чуть не налетел на неё. Она стояла на ступеньке, наклонив голову набок, и… словно слушала? Не ушами, очевидно, наушники под шапкой глушили всё…

Я видел, как она положила ладонь на стену, туда, где гул чувствовался сильнее, и замерла, как замирает ноутбук, когда ему дали задачу, а он не понимает, в какой программе её открывать.

— Фина, — позвал я тихо и тронул её за локоть.

Она моргнула, убрала руку со стены и пошла дальше. Но ладонь вытерла о толстовку.

Внизу ждал коридор. Низкий, с трубами под потолком, с дверями по обе стороны. На одной висела табличка «Проявочная», буквы облезли до половины, на другой красный фонарь, выключенный. В конце коридора горел свет, жёлтый, из приоткрытой двери, и гул шёл оттуда.

Мы не дошли до неё метров пять.

Дверь проявочной слева распахнулась так резко, что ударилась о стену. Оттуда выскочил человек. Он держал в руках что-то длинное, металлическое, с двумя тяжёлыми плоскими губами на конце… щипцы?

Да, но не обычные, щипцы для проявки, которыми снимки таскают из ванночки в ванночку. Только эти были длиной в полметра и толщиной в хороший лом. И выглядели так, будто ими в своё время не снимки доставали, а признания.

— Вон! — крикнул человек. — Вон отсюда, падальщики! Я сказал главврачу, я ему сказал, пока он не отдаст мне кассеты сорок восьмого года, я ни одного акта не подпишу! Ни одного! Проваливайте, у меня тут лучевая нагрузка такая, что у вас через минуту зубы в карманы посыплются!

Он стоял в свете из той, дальней двери, и я успел его рассмотреть.

Лет пятьдесят пять. Жилистый, из тех, кто не толстеет, а сохнет. Волосы седые, взъерошенные, торчат клочьями. На нём был свитер, старый, растянутый, с оленями, которые бежали по груди в сторону левого плеча, а поверх свитера резиновый фартук, чёрный, весь в пятнах: бурых, жёлтых, зелёных и одном белом, прожжённом до дыры. Очки в роговой оправе, линзы такие толстые, что глаза за ними жили отдельно от лица.