Душа в Рассрочку (СИ), стр. 18

Или не поворачивалась. Лампа над прилавком старая, дрожит, и от дрожащей лампы тени дёргаются. Я моргнул. Голова на полу лежала ровно, как и положено тени человека, который сидит на полу и смотрит перед собой.

— Ты видела? — спросил я, не поднимая глаз. — Она кашляла и… голову повернула!

Лера сидела на корточках рядом. Я не заметил, когда она села. Пальцы у неё были в кармане кожанки, там, где кулон.

— Она кашлянула, — сказала Лера. — С тобой вместе.

— Раньше так не делала.

— Знаю. Ты мне рассказывал. Гордая. — Она помолчала. — Про голову я не уверена. Может быть, лампа.

— Может быть, лампа, — согласился я.

Мы оба знали, что лампа тут ни при чём, и оба решили, что вслух это произносить не обязательно. Лера вытянула руку и пощупала мой лоб тыльной стороной ладони, как мама делала в детстве.

— Холодный, — сказала она. — Как обычно последнее время. Не хуже.

— Спасибо, доктор. Вкус был другой.

— Какой?

— Ржавый. Как из трубы.

Лера убрала руку и посмотрела на часы у меня на запястье, потом на терминал. Монитор тихонько тренькнул, и на экране проползла строчка, которой я не просил.

[ПРИЁМ ЗАФИКСИРОВАН: 03:34. ОТКЛОНЕНИЕ ОТ РЕГЛАМЕНТА: +60 СЕК. ПОСЛЕДСТВИЯ: УТОЧНЯЮТСЯ]

— Уточняются, — повторила Лера. — Хорошее слово. Как в военкомате.

— Он всегда так. Когда не знает, пишет «уточняются», потом через неделю выставляет счёт.

Я упёрся ладонью в пол, чтобы встать, и на секунду задержался, глядя на тень. Она поднялась вместе со мной, ровно, без задержки, как ни в чём не бывало. Примерная тень образцового кассира.

— Ну, — Лера отряхнула колени, — главное, чтобы она не начала кашлять вместо тебя, верно?

— В целом да. Сергунька так и говорил. Пока она повторяет, всё нормально. Когда начнёт опережать, звонить ему.

— Он сейчас в мешке едет в лабораторию с пробитой головой.

— Значит, в случае чего буду выкручиваться сам.

Сзади звякнула банка. Толик раскачался так, что стекло ударилось о полку, и заговорил в стенку сиплым басом, который в рассоле звучал как из ведра.

— Денчик. Слыш. Дам совет, братуха, бесплатно, как ровному. Опоздал на минуту, так и веди себя, как будто так задумано. Понял? Не мечись. Я вот когда на смену к Витьку на металлолом опаздывал, я заходил медленно, с лицом, будто я не опоздал, а они рано пришли. Прокатывало, между прочим, раза три.

— А на четвёртый?

— На четвёртый Витёк мне башню чуть не оторвал, — признал Толик и подумал. — Но то другое, там водка была палёная. И второе. С кассой не спорь. Касса как протокол у ментов, там чего написано, то и было, и не важно, что ты помнишь по-другому. Хочешь спорить, спорь с людями. Люди слабее.

— Это ты сейчас про кого, про людей?

— Про всех, кто с руками. Мне с прилавка видней.

Лера издала звук, который при желании можно было бы принять за смешок. Из угла приюта ей ответил другой голос, звонкий и ровный, как у отличницы у доски.

— Дядя кассир, а вы неправильно проглотили.

Я обернулся. Пуговка с улыбкой смотрела на меня, блестя своим пиранье-фрезерным оскалом. Котя лежал у её сандаликов клубком и не шевелился, только ухо дёрнулось слегка. Белая пуговица на левом глазу смотрела на меня, зелёная чуть повернулась, скрипнув ниткой, к моей тени на полу.

— В смысле неправильно?

— Мама говорила, лекарство запивать надо кипячёной водой и потом сидеть тихо десять минут, не разговаривать. А вы сразу с кассой разговаривать стали. Оно и не улеглось. — Она погладила медведя по шву на спине. — И на тень кашлять нельзя. Тени обидчивые, она потом ночью ляжет не туда.

— Спасибо, — сказал я, потому что не знал, что ещё сказать ребёнку без глаз, который дал мне медицинский совет из семьдесят девятого года. — Учту.

— Ещё гематоген у вас закончился, — добавила Пуговка тем же тоном. — Я видела, когда вы ящик открывали. Мишке до утра надо ещё парочку. Он к утру всегда голоднее.

Я посмотрел на ящик. Она была права, и это меня почему-то задело сильнее штрафа. Я про запасы знаю всё, я по каталогу ориентируюсь лучше, чем по расписанию пар, а тут семилетний ребёнок сосчитал мой нижний ящик через прилавок, не имея глаз.

— Пойду на склад, — сказал я. — Там ящик гематогена с орехами лежал на поддоне, вчерашний.

Фина подняла голову от тряпки. Я показал ей рукой: продолжай. Она кивнула, галочка в чек-листе, и снова опустилась к полу. Босса-нова возобновилась с той ноты, на которой прервалась.

— Я с тобой, — сказала Лера.

— Там сыро. И там лифт, из которого намедни краб вылез.

— Ну что ж, я готова рискнуть, — Она уже стояла у двери коридора, положив ладонь на ручку. — Тебя после этого кваса нельзя одного пускать в темноту. Тень посмотреть некому будет.

Аргумент был технически безупречный, но я слышал в нём второе дно. Она не хотела оставаться в зале с медведем и Финой, которая могла взорваться после слова на букву К.

Или хотела что-то сказать без свидетелей? Что-то из того, что прошептал ей через стекло подражатель, и пока не решила, скажет или нет.

Я не стал уточнять. После трёх ночи умником быть запрещено, регламент выразился ясно.

— Ладно. Фонарь возьми, тот, который в щитовой висит. И идёшь за мной, след в след.

— Как в метро.

…Я щёлкнул засовом складской двери, и в лицо ударил знакомый холод с запахом мокрого картона и тины. Тень скользнула по полу впереди меня в проём, вытянулась и легла на бетон складского пола, ровная и послушная.

Лера включила фонарь у меня за спиной, и тень стала короче и гуще, и я шагнул в темноту за гематогеном для медведя.

Фонарь был, что надо: тяжёлый, аккумуляторный, с треснувшим стеклом. Луч у него был жёлтый и нервный, дрожал вместе с рукой. Лера держала его не как фонарь, а как биту, за корпус, и светила мне под ноги.

Я сделал три шага в склад и остановился, потому что глаза… не знаю даже как сказать… не сошлись с ногами.

Пол под кроссовками лежал ровно. Я это чувствовал подошвами, чувствовал коленями, вся моя жизнь и опыт говорили, что стою я горизонтально. А коробки говорили другое. Стопки с гречкой и «Дошираком», которые я сам вчера ставил у левой стены с оттяжкой на восемь ярусов, съехали. Не упали, нет. Съехали, как съезжает стопка книг на наклонной полке, вправо и вниз, к шахте, и застыли под углом градусов в десять. Крайняя коробка висела над полом, опираясь одним ребром на соседнюю, и не падала. По всем законам она должна была лежать на бетоне вместе с пачками лапши. Она висела.

— Не двигайся, — сказала Лера сзади. Луч пополз по стене, по потолку, вернулся к коробкам. — С верхними углами опять что-то не так… Все углы острые.

— Я и не двигаюсь. Я думаю, где тут верх.

Достал из кармана мультитул, выдвинул линейку с спиртовым уровнем и положил на пол у самой стопки. Пузырёк встал ровно между рисками. Пол горизонтальный. Тогда я приложил уровень к боку крайней коробки, и пузырёк убежал в край, до упора.

— Пол прямой, коробки кривые, — сообщил я и убрал мультитул. — Логистика такого не предусматривает.

— Логистика вообще много чего не предусматривает, как выяснилось.

Она была права. Пахло здесь не так, как всегда… Обычно склад пахнет мокрым картоном, тиной из шахты и маслом с тросов, к этому привыкаешь за неделю. Сейчас поверх всего этого лежал ещё один запах, острый, сухой, знакомый со школы. Извёстка. Свежая, как когда в июне классы белят к сентябрю и потом всё лето в коридорах першит в носу.

Луч фонаря пошёл к шахте, и я увидел, откуда тянет.

Сквозняк из подъёмника шёл всегда, ледяной и ровный, с той стороны сетки. Но сегодня он нёс с собой взвесь. Мелкую, белую, она висела в свете фонаря, как пыль в кино, и оседала на полу у сетки ровным полукругом. Такая же была на подошвах Сергуньки, когда он ввалился к нам с досмотром. Такая же на резиновых сапогах Заи.