Душа в Рассрочку (СИ), стр. 14

— Ты издеваешься.

— Я работаю.

Зая сунула кольчужную руку под фартук и выложила на прилавок две штуки чего-то мелкого, желтоватого, размером с монету. Стук вышел костяной, глухой. Я взял одну. Гладкая, тёплая, на ободке вырезаны крохотные буквы «ПОЛНОЧЬ», а посередине дырка, как в старой пуговице.

— Фишки клуба, — сказала Зая. — Одна равна одному вечеру без очереди. Или одной услуге. Или одной жизни, если торговаться умеешь. Ты, я вижу, умеешь.

Терминал над прилавком щёлкнул и выкатил строку.

[ПРИНЯТО В КАССУ: ЖЕТОН КЛУБА «ПОЛНОЧЬ», КОСТЯНОЙ, 2 ШТ. КУРС К РУБЛЮ УТОЧНЯЕТСЯ. ПРЕДВАРИТЕЛЬНАЯ ОЦЕНКА: ВЫСОКАЯ.]

Монитор издал тихое довольное урчание, какое я до этого слышал только от Коти над сосиской.

— Кажется, кассе понравилось, — заметила Лера.

— Касса знает цену вещам. — Я убрал фишки в верхний ящик, к пятитысячным. — Всё, забирайте.

Зая уже шла к выходу. У самой двери она обернулась, глянула на Пуговку у батареи, на Медведя, на мерное хлоп-хлоп по плюшевой спине, и чупа-чупс у неё во рту замер.

— Гематоген ещё есть? — спросила она меня.

— Полторы плитки.

— Скажи Директору, чтобы докупил. Много. Не жалей.

И вышла. Автобус проглотил её вместе с мешком и Стасом, дверь схлопнулась гармошкой, и ПАЗик отъехал так же тихо, как приехал, оставив на асфальте только пар с вишнёвым запахом.

— Уехали? — спросил Толик из банки.

— Уехали.

— Нормальная баба, — одобрил он. — Строгая. Я бы с такой посидел. Она хоть перчатки с него сняла?

— Не сняла.

— Вот же жадная. Могла бы и нам оставить.

Из подсобки вышла Фина. Умытая, с мокрыми волосами, шишки блестели. Она посмотрела на меня и молча пошла к стеллажу с лапшой. Подняла швабру. Окунула в ведро.

И начала докручивать петлю. Ровно с той половины, где бросила.

У самого порога дело застопорилось: белые отпечатки от подошв Сергуньки и Заи смываться по-хорошему наотрез отказались. Фина трижды прошлась по ним мокрой тряпкой, налегая на треснувший черенок всем весом, но мутная вода с тихим сухим шипением просто отскакивала от белизны, будто линолеум под ней был раскалён докрасна.

Мел не превращался в обычную серую жижу — он впитывался прямо в пластик, оставляя на стыке плит ровную, матовую черту, от которой отчётно пахнуло старой известковой штукатуркой.

Фина на пару секунд зависла, склонив голову набок и непонимающе моргая голубыми глазами, а потом с тихим упрямым сопением опустилась на колени и принялась скоблить въевшийся след ногтями сквозь тряпку, с силой втирая воду в геометрию, которая наотрез отказывалась исчезать.

Я слушал, как тряпка шуршит по линолеуму, и не сразу заметил, что в зале стало очень тихо. Холодильник гудел, Медведь дышал, Пуговка хлопала. А между мной и Лерой лежало что-то тяжёлое, чего не уберёшь шваброй.

Она стояла у стены с расписанием и держала кулон в кулаке. Смотрела она на меня, и на этот раз не отводила глаз.

Лера слышала всё, что хотел передать подражатель, до последнего слова.

И потом смотрела на меня так, как смотрят на дверь, за которой никого не должно быть, но всё равно что-то скребётся.

Я хотел спросить. Слова были готовы, простые, три штуки: «Что он сказал?». Но за спиной, на стене, висел листок с правилом, и я его помнил лучше, чем расписание пар. «Если Гость начинает фразу со слов „Денис, знаешь, почему Директор выбрал именно тебя“, немедленно перебей его. Иначе смерть».

Лера не была Гостем. Формально. Но правило не уточняло, кто именно должен договорить. А я за свою карьеру кассира уже видел, как Система трактует формальности.

Она тоже молчала. И я видел, чего ей это стоило.

У неё в голове это сидело незакрытой петлёй, как у Фины восьмёрка. Незаконченная мысль, которую надо кому-то отдать, иначе она проест дыру. И единственный человек, которому это можно отдать, стоял напротив и не имел права слушать.

— Лера, — сказал я. — Не надо.

— Я знаю.

— Триста пятьдесят в час. За неведение. Я подсчитал, это выходит дороже моего оклада. Ну если не считать ночные смены и бонусы.

— Знаю, Денис.

Она отпустила кулон. Обсидиан качнулся на цепочке и лёг на кожанку. Пальцы нашли кольцо, провернули один раз и остановились. Лера шагнула от стены, один шаг, и я увидел на её лице то, чего не видел ни в аудитории, ни в метро, ни в клубе.

Решимость, как у человека, который уже прыгнул и теперь просто ждёт упругой толщины воды.

Рука сама нашла в кармане жилетки связку ключей. Я сжал их так, что зубцы впились в ладонь, и приготовился разжать пальцы.

— Денис… — тихо прошептала Лера, глядя мне прямо в глаза.

Ключи в кармане врезались в ладонь. Я уже прикидывал, какой стороной они полетят: связка тяжёлая, с брелоком от подсобки, о линолеум даст такой звон, что заглушит любую фразу.

И тут же за спиной раздалось: хлоп, хлоп, хлоп.

Пуговка у батареи гладила плюш. Медведь выдохнул, и по стеклу холодильника поползла мутная плёнка.

Черт, а шуметь-то нельзя. Ну и выбор. Или сдохнуть от лишнего знания, или разбудить нечто размером с девятиэтажку.

Глава 4

КАССИРУ ЗАПРЕЩАЕТСЯ УМНИЧАТЬ ПОСЛЕ ТРЕХ НОЧИ

— Вынь руку из кармана, — тихо сказала Лера. — Я не про это.

— Ты не знаешь, про что я подумал.

— Знаю. Ключи, да? Хотел на пол?

— Другого гонга у меня нет.

— Не понадобится. — Она посмотрела на Пуговку, потом снова на меня. — Я не самоубийца, Денис. И ты мне нужен живым и здоровым.

Я разжал пальцы. Не до конца. Оставил связку в ладони, просто перестал давить.

Лера подошла к прилавку и облокотилась. Кольцо на большом пальце провернула раз, второй, замерла.

— Я не люблю быть в долгу, — сказала она. — Никому. У меня даже за кофе в столовке привычка вернуть до копейки, ты знаешь

— Ага. Ты мне сорок рублей за раф совала полторы недели назад.

— Вот. А тут не сорок рублей. — Она глотнула воздух. — Ты мне сегодня жизнь спас. Прямо здесь, вон на том квадрате у батареи. Я стояла, смотрела на рога и думала: ну всё, красиво выходит, хоть ботинки новые. И тут ты со своей восьмёркой. Кто вообще додумался бы орать на неё про грязный квадрат?

— Стажёру надо ставить задачу. Иначе она сама себе задачу найдёт.

— Ага. Нашла бы. — Уголок рта дёрнулся, но улыбки не получилось. — И это второй раз. В метро мы квиты были, там мы оба друг друга тянули. А сегодня я стояла, как мебель.

За её спиной Фина скребла ногтем несмываемую меловую черту. Тряпка шуршала.

— В Клубе ты мне жизнь спасла, — заметил я. — А то бы до сих пор бегал с кучей дополнительных глаз.

— Но ты был бы жив, — заметила она. — А сегодня я вполне могла остаться без головы.

Я хотел ответить, но она жестом остановила меня.

— И ещё, — сказала Лера тише. — То, что сказал Подражатель. Через стекло.

Я молча смотрел на неё.

— Не смотри так, я нема как рыба. Я только скажу, какого оно характера. Оно… — Она подобрала слово и не нашла. — Оно вообще никому. Не тебе, не мне, не Директору твоему. Я это положу в самый дальний угол, и закрою замок.

— В блокнот?

— Даже Блокнот не для такого. — Пальцы легли на кулон, отпустили. — Оно Блокнот просто разорвет в клочья… Короче, я это придержу. Но оно мне спать не даст, Денис. Я уже это чувствую, как зуб, который начинает ныть, и знаешь, что к утру разнесёт всю щёку.

Я кивнул. Слов не было, а кивки бесплатные, Жаба одобряет.

— И поэтому… — Она выдохнула так, будто собиралась нырять. — Прости меня.

— За что?

— За то, что многого не говорила. За все секреты. Ты помнишь Клуб? Я тогда сказала: потом расскажу. Обещала. Ты кивнул и не спросил, а я не рассказала, — она виновато улыбнулась. — Денис, ты же не слепой, ты это видишь. Ты каждый раз видишь, когда я замолкаю на середине.

— Вижу.

— И молчишь.

— У нас в магазине за неведение доплачивают. Я думал, ты знаешь.