Десять лет назад (СИ), стр. 41

— Я попробую салатик? — спросил он, придвигаясь к столу.

— Кушайте, не обляпайтесь, — хмыкнул папа. — Пить будешь или только есть?

— Мне чуть-чуть шампанского, если можно, — кивнул Гена. — Не люблю шипучку.

Папа открыл бутылку шампанского и разлил его по бокалам. На экране начался отсчёт последних десяти секунд. Все, кроме Ирмы, стали дружно считать вслух: «Десять! Девять! Восемь!..»

Гена считал тоже, глядя на Дашу. И в его голосе, сначала неуверенном, появилась какая-то твёрдость.

«…Три! Два! Один! С Новым годом!»

Раздался перезвон, грохот салютов из телевизора, все закричали, засмеялись, зачокались бокалами. Гена чокнулся с Дашиным стаканом сока, потом посмотрел на меня, замер, но я, поймав его взгляд, слегка кивнула и подняла свой бокал в его сторону. Он глубоко вздохнул, улыбнулся растерянно-счастливой улыбкой и отпил.

— С Новым годом, доченька, — сказал он Даше. — Пусть он у тебя будет волшебным. По-настоящему.

Потом он повернулся в мою сторону.

— С Новым годом, Светик, пусть всё загаданное сбудется!

— И тебе счастья в Новом году! — подняла я фужер.

Он кивнул, опустил глаза в бокал, будто находя в нём последние силы, и добавил тихо, но так, что я услышала:

— Прости за сегодняшнее… представление. Не хотел портить. Просто вот так все сложилось…

— Уже не портишь, — ответила я, и это была правда. Всё самое нелепое и взрывное уже прошло, остался просто смущённый человек за общим столом.

Папа в этот момент уже поднимал второй, «официальный» тост. Он встал, прочистил горло и обвёл взглядом нашу пёструю компанию: маму, меня, Дашу, Ирму, понуро сидящего Гену и заинтересованно жующего Женю.

— Ну что ж, — начал он. — Старый год явно решил уйти со скандалом. Подкинул нам нежданных гостей, проверку на стрессоустойчивость в виде хороводов в валенках… — тут он бросил взгляд на Гену, и тот немного смутился. — Но! Он же, старый плут, собрал нас всех за одним столом. И это главное. Выпьем за то, чтобы Новый год был спокойнее. Чтобы волшебство было не в костюмах, а вот в таких моментах. Когда все вместе. За семью! Какой бы она ни была!

— За семью! — дружно подхватили все, даже Женя, кивнувший с полным ртом.

Глава 39 Ревность

Праздничная ночь растекалась тёплым, шумным потоком. Все ели, пили, разговаривали, ходили на улицу смотреть фейерверки, пели песни и даже танцевали. После первого, эмоционального тоста напряжение окончательно растаяло. Даже Гена постепенно немного освоился. Он больше не был жалким клоуном или виноватым пришельцем. Он стал просто папой Даши, который нарезал ей яблоко, помог почистить некоторое количество мандаринов и смеялся над папиными байками.

Женя, оказалось, был мастером на все руки — он починил заедавшую дверцу шкафа, чем впечатлил маму. Потом увидал гитару у Даши и попросил у неё на пару аккордов, и заиграл. Сначала неуверенно, но потом, разыгравшись, завёл «Вот кто-то с горочки спустился», и все, даже Ирма, подхватили.

Мы выходили на балкон, задирая головы к вспыхивающему разноцветному небу. Ирма стояла, закутавшись в плед, прижимая к животу руки, и смотрела на фейерверки с таким выражением, будто это салюты гремели в честь её маленького, ещё не рождённого чуда.

Потом были танцы. Папа, разомлев от коньяка, лихо отплясывал с мамой что-то вроде твиста. Я кружилась с Дашей за руки. Гена и Женя по очереди играли на гитаре.

А Ирма сидела в своём кресле и смотрела на всех нас. Она не плакала и не смеялась громко. Она просто сидела и светилась изнутри, как тот самый новогодний фонарик. Её дом, ещё утром бывший тихим пристанищем для одной боли, теперь гудел от жизни, смеха и музыки. И это был, пожалуй, самый лучший подарок, который мог преподнести ей этот безумный день.

Через несколько часов мы все вместе принялись убирать посуду со стола. Женя ушёл чуть раньше, сославшись на усталость.

— Гена, а ты чего приперся? — спросила я бывшего супруга, когда мы остались с ним на кухне одни.

— Ты меня так душевно поздравила с Новым годом, что я решил, что это всё не просто так.

Он стоял у раковины, старательно оттирая тарелку от засохшего оливье. Его плечи были напряжены, будто он ждал удара.

— Не просто так? — я поставила стопку чистых тарелок в шкаф. — Гена, там была простая вежливость. И я действительно всех поздравляла от души. Но это не индульгенция.

— Я знаю, — он быстро кивнул, не поднимая глаз. — Я всё прекрасно понимаю. Просто… — он помолчал, искажая слова. — Ты сказала «и тебе счастья». И я почувствовал, что ты меня не считаешь врагом. Я всё тот же человек для тебя, который когда-то был близок. Мне этого не хватало. Вот и приперся, как дурак, надеясь… не знаю, на что. Хоть на какое-то подобие семейного праздника.

Он наконец посмотрел на меня. В его глазах не было ни капли прежней самоуверенности, только усталая, взрослая ясность.

— Я сегодня много чего понял, сидя тут. Видя вас всех. Особенно Ирму. У вас здесь… живое. Не то, что у меня. У меня всё мёртвое: пустая большая квартира, обшарпанный ремонт, тишина, которая давит. И единственное живое, что от меня осталось — это Даша. А я её почти потерял.

Он говорил тихо, без пафоса.

— И что теперь? — спросила я, не в силах злиться.

— Не знаю, — честно признался он. — Но хочу исправить. Не тебя вернуть, нет, — он поспешно добавил, увидев моё выражение. — Ты счастлива по-другому, я вижу. А вот быть нормальным отцом. Не дедом-морозом раз в год, а просто папой, который поможет с уроками, сводит в кино, будет знать, какой у неё любимый цвет. Если, конечно, ты разрешишь.

Я взглянула на дверь в гостиную. Оттуда доносился смех Даши, которая помогала Ирме собирать всё со стола.

— Она тебя любит, — сказала я наконец. — Несмотря ни на что. И ей нужен отец. Не идеальный, просто заботливый. И тебе никто не запрещал с ней общаться.

Гена закрыл глаза и тяжело вздохнул.

— Спасибо, — прошептал он. — За эти слова. И за… за сегодня. Даже за этот дурацкий костюм. Потому что без него я бы, наверное, так и не пришёл.

— Наверное, — согласилась я. Потом взяла со стола последнюю грязную вилку и сунула её ему в руку. — А теперь доделывай, что начал. Мытьё посуды — это хорошее начало для исправления.

— Хорошее, — кивнул он. — Слушай, а что это за хмырь Женя?

— А тебе-то что? — усмехнулась я.

— Это дружок Ирмы? На твоего что-то не похож, — нахмурился он.

— Это наш сосед. Иногда вот так по-дружески забегает, — я загадочно улыбнулась.

— Уже и хвостом начала крутить, — нахмурился он.

Я рассмеялась — громко и искренне. Этот ревнивый тон, этот нахмуренный лоб… Это было так знакомо и так нелепо сейчас.

— Гена, да ты что, ревнуешь? — спросила я, не скрывая иронии. — К соседу снизу.

Он смутился, потупил взгляд в тарелку, которую мыл, и пробормотал:

— Ну, я не знаю… Он тут как свой. На гитаре играет. Шкаф починил. А ты улыбаешься, как будто у вас секрет какой-то.

— Гена, честно, это не твоё дело, — ответила я спокойно.

— Светка, ты совсем с головой не дружишь? — схватил он меня за руку. — Это же посторонний мужик. А вдруг он к Дашке начнёт приставать.

— Перестань видеть во всех людях угрозу, — нахмурилась я. — И не порти мне праздник.

В кухню заглянула мама. Она стояла в дверях с пустой салатницей в руках. Её взгляд, острый и всё понимающий, скользнул по Гене, который всё ещё сжимал моё запястье, потом по моему нахмуренному лицу.

— А у вас тут, я смотрю, не уборка, а допрос с пристрастием, — сказала она сухо, ставя салатницу в раковину. — Геннадий, отпусти дочь. Руки у тебя мокрые, замараешь.

Гена разжал пальцы, словно обжёгшись, и отступил на шаг. Мама повернулась ко мне, и её голос стал тише, но не менее весомым:

— Света, иди, помоги Ирме диван разбирать для нас. Она просила принести подушки. Я не знаю, где у вас что находится.

Это было не предложение, а приказ. Я, всё ещё кипя от возмущения, бросила последний взгляд на Гену и вышла из кухни. За спиной услышала, как мама подходит к раковине и включает воду сильней.