Десять лет назад (СИ), стр. 3

— Раньше тебя всё устраивало, да и вообще хватит выносить мне мозг, и так голова трещит после вчерашнего. Лучше метнись кабанчиком и что-нибудь сваргань вкусное, а то уже желудок к спине прирос.

— Ничего с тобой не случится, если голодным посидишь несколько дней, даже на пользу пойдёт. Схуднуть маленечко тебе не мешало бы!

— Ты чего, мать, такая злая? — опешил он и почесал выпирающее пузо.

— Какая я тебе мать? — взвилась я. — Я не мать тебе, а жена! А ты — жирный боров. Тебе худеть надо, а то через пару лет надорвёшься из-за своего веса, и грыжа в спине вылезет. Три операции сделают, и будешь всё это время на моей шее сидеть, ныть и сало нажирать.

— Светка, тебя какая муха сегодня с утра укусила? — Гена смотрел на меня с удивлением. — Ты вообще о чём? Обычно ты у нас за свой вес переживаешь, а тут за меня принялась. Я же тебя не гноблю за то, что тебя вширь разнесло, а ты на меня взъелась.

— Да, Гена, я и сама не Дюймовочка, и я это осознаю, а тебе не мешает похудеть.

— Так и скажи, что ничего готовить не хочешь, — проворчал он. — А то устроила тут скандал на ровном месте. У нас пельмени в морозилке остались?

— Гена, это не скандал на ровном месте! Я всё знаю! — гневно проговорила я.

— Что знаешь? — у него как-то нервно забегали глазки. — Ты о чём?

— О том, Гена, о том!

— Я не настолько был пьян, чтобы прошлую ночь не помнить. Я тебе не мог ничего рассказать. Значит, ты ко мне в телефон лазила или в комп? Ты чего лезешь в мою личную жизнь? — со злобой в голосе сказал он.

— В какой телефон, в какой комп! — заорала я. — Ты меня не слышишь, что ли? Я всё знаю!

— Милка всё рассказала? Да? Вот ведь коза, я же просил. Ну, было у нас с ней пару раз, и то по пьяне, я толком ничего не помню.

— Пару раз? — я вытаращила на него глаза.

Вот про шуры-муры моего супружника с моей лучшей подругой я вообще ничего не знала, и для меня это было неожиданно и очень болезненно.

— Ой, ну три, но тот раз я вообще не запомнил. Проснулся у неё в квартире голышом, — Гена махнул рукой.

— Не надо мне подробностей! Как ты мог? А? Как вы могли? Предатели! — орала я.

— Светка, да успокойся ты. Все мужики изменяют. Тем более это Милка, она же как член семьи, как родственница наша, родная. Подумаешь, случилось у нас это, бывает, ничего не попишешь. Ты сама виновата, кстати, в этом, частенько меня обламываешь.

— А Милка значит не обламывает? — прошипела я.

Комната плыла перед глазами от ярости и горя. Милка. Моя Милка, с которой мы делились всем с пятого класса. Которая знала о всех моих проблемах с Геной, утирала мои слёзы и как сестра ненавидела его за то, что он меня обижает. А сама… сама…

— Она тебе не родственница! — выкрикнула я, и голос сорвался на истерику. — Родственница не подкладывается в постель к мужу подруги! А ты… ты говно. Обыкновенное, вонючее говно. «Все мужики изменяют»… Да не все! И даже если бы все, это не оправдание!

Гена смотрел на меня растерянно. Он явно не ожидал такой реакции. Обычно наши ссоры заканчивались моими слезами и его уходом.

— Ну, Свет… — он попытался сделать шаг ко мне.

— Не подходи! — я отпрянула, как от гадюки. — Не смей меня трогать.

Предательство. Двойное. От двух самых близких людей. В той жизни я так и не узнала об этом. А может, просто не хотела видеть? Но сейчас, с высоты прожитых лет и с болью, которую я уже когда-то преодолела, этот удар был… другим. Острый, режущий, но не парализующий.

Я вдруг резко выдохнула. Вся злость, вся истерика куда-то ушли. Осталась лишь ледяная, кристальная ясность и странное, почти нечеловеческое спокойствие.

— Знаешь что, Гена? — сказала я тихо, и от моего тона его передернуло. — Всё правильно. Всё так и должно было случиться.

— Что правильно? — он не понял.

— Это. Твоё признание. Твоё ничтожество. И её подлость. Это мой билет на свободу.

Я повернулась и пошла к шкафу. Твёрдыми, уверенными движениями стала доставать свою сумку и начала кидать в неё самое необходимое. Зубную щётку, паспорт, кошелёк.

— Ты куда это? — голос Гены прозвучал испуганно.

— Ухожу. — Я не оборачивалась. — И знаешь, что самое смешное? Я не из-за Милки. Нет. Она… она просто открыла мне глаза. Показала, что ты за человек. И показала, кем является она. Спасибо вам обоим.

— Светка, да ладно, остынь! — он засуетился за моей спиной. — Мы же всё уладим!

— Нет. — Я застегнула молнию на сумке и наконец повернулась к нему. — Не уладим. Всё кончено, Гена. Окончательно. И бесповоротно. Я подаю на развод.

Я посмотрела на его перекошенное лицо, на этот бардак в комнате, на всю эту убогую жизнь. И не почувствовала ничего. Ни капли жалости. Только огромное, всепоглощающее облегчение. Не нужно ничего придумывать, все решилось само.

— А как же Дашка? Что ты скажешь Дашке? — спросил он с тоской.

— Я скажу Дашке правду, — ответила я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Только не всю, конечно. Я скажу, что мы с тобой очень устали друг от друга, часто ссоримся и решили пожить отдельно, чтобы не расстраивать её. Что мы оба её очень любим и всегда будем её родителями.

Гена смотрел на меня с непониманием. Он, видимо, ожидал истерики, слёз, угроз — чего угодно, только не этой ледяной, обдуманной ясности.

— Ты… ты что, всё серьёзно? — пробормотал он.

— Абсолютно.

— И где ты будешь жить? У тебя же ничего нет!

— Разберусь. Это уже не твоя забота.

— Света, давай не будем рубить с плеча? Давай ты успокоишься и прекратишь весь этот концерт. Ну ведь повод надуманный, это же ерунда вся. Не нужна мне эта Милка, ну было и было, кто из нас не без греха, — стал просить он.

— Я, Гена, тебе никогда не изменяла.

— Хочешь, я перед тобой на колени упаду? А? Хочешь?

И тут меня прорвало, видно, во мне долго копилось, и понесло, и всё я ему высказала: и за ремонт, которого ни разу не было, и за мебель, и за практически ежедневные возлияния, и за свою полноту, да и за его тоже, и за то, что пропивается больше, чем на жизнь тратится.

— Господи, Света, такую бучу из-за ремонта подняла? — с облегчением он вздохнул. — Да не ори ты так, сделаем мы этот ремонт, если тебе так уж важно.

Он вырвал у меня сумку из рук и потащил в большую комнату.

— Ты дебил, Гена, — сказала я. — С каким дураком я жила! Или ты прикидываешься? Верни мне сумку.

— Ты всё равно не все вещи собрала, — он глупо улыбался.

— Ну и чёрт с тобой, — махнула я на него рукой. — Я сейчас тогда за Дашкой поеду, а потом разберёмся.

— Вот и верно, вот и правильно, — закивал радостно Гена. — Не надо пока шашкой махать. Развестись мы всегда успеем. Светик, мы же с тобой двенадцать лет прожили, неужели всё коту под хвост отправится? Да и как я буду без тебя жить, без вас? Вы же мои роднулички.

Я вдруг вспомнила, что несколько раз слышала этот разговор в прошлом, и всегда я велась на эти сладкие речи, прощала Гене всякие проступки. Но сейчас был один жирный аргумент, который всё перевешивал — я больше не любила его.

Я перестала кричать. Вся ярость куда-то ушла, оставив после себя лишь тихую, безразличную пустоту. Я смотрела на его радостное, глуповатое лицо, на то, как он уже мысленно отменил мой уход, и поняла самое главное: он не слышал. Не слышал ни одного моего слова. Для него это была просто очередная женская истерика, которую нужно переждать, задарить обещаниями и вернуть всё на круги своя.

— Гена, — сказала я тихо. — Ты не понял. Я не спрашиваю твоего разрешения. Я сообщаю тебе о своём решении.

— Подожди! — он схватил меня за локоть. — Давай обсудим, как взрослые люди!

Я медленно, очень медленно перевела взгляд с его руки на его лицо.

— Убери руку.

Он отдернул ладонь, будто обжёгся.

— Взрослые люди, Гена, не изменяют своим жёнам с их лучшими подругами. Взрослые люди делают ремонт, а не обещают его двенадцать лет. Взрослые люди несут ответственность. А ты — большой, капризный ребёнок. И я устала быть твоей мамочкой.