Люди без гордости (СИ), стр. 5

Джозефа в семье любили, но будет ли кому-то нужен внезапный, чужой младенец? Пожалуй, стоило подготовить запасной план. Хотя до и после родов Виви несомненно позволят остаться в доме.

Вернувшись, он попросил:

— Бетти, нас теперь трое, но у Виви нет денег. Давай объединим наши и поделим на троих. Когда доберемся до моей семьи, я тебе все верну.

— Не надо, — она помотала головой, — людям нужно помогать бескорыстно. Я уже посчитала сколько нам придется потратить: денег хватит, но едва-едва. Эх, и зачем я спустила целую серебряную монету на том празднике?

Она огорчилась, а Виви стало неловко.

— Это были твои деньги и ты распорядилась ими, как хотела, — успокоил ее Гай, — к тому же, не останься мы на гуляниях, я бы не наткнулся на Виви. Так что все сложилось к лучшему.

Бетти повеселела, а Виви заметила:

— Можно подработать: я кухаркой была, готовить умею. И судомойки везде нужны.

Гай покачал головой.

— Мы торопимся. Завтра же утром уезжаем из Лихтпорта.

Но этого не случилось. Ночью на город обрушился ураган с сильным ливнем и грозой. Все поездки были отменены. Целую неделю они вынуждены были ждать и денег ушло изрядно. Виви, как и обещала, нанялась судомойкой на их постоялый двор, но платили ей бесплатной едой и разрешением оплачивать комнату вполовину дешевле. В комнате было холодно, а кроватей было всего две. Виви и Бетти заняли одну, Гай — другую. От сырости все начали чихать и кашлять, и Гай купил два одеяла, решив что так выйдет дешевле, чем тратиться потом на лекарства для всех. Когда дождь прекращался Бетти отправлялась на улицу: собирать хворост для камина. Но сырые коряги не просыхали и не горели, так что пришлось заплатить и за дрова.

Деньги таяли на глазах.

Мрачный Гай отправился играть на лютне в разные таверны, но толку было мало: тех медяков, что ему набросали не хватало на их нужды. Они отложили девять серебряных монет, чтобы уехать из города, но все время балансировали на грани: несколько раз их чуть не пришлось потратить. А буря все не утихала. В этом был единственный плюс: связь между Лихтпортом и Гринфоллом оборвалась до того, как стражники обменялись новостями и Гая с Бетти никто не пытался схватить. Но настроение Гая все равно портилось с каждым днем все сильнее: Бетти и Виви были умницами, но они негласно свалили всю ответственность за принятие решений на него и с каждой проблемой бежали к нему, ожидая что он их решит. А Гай не всегда это мог. Вся эта ситуация вновь обнажила его слабость и неприспособленность к жизни, над которой долго недоумевали Альвар с Ксенией. А потом смирились, что их “славный, добрый Гай” без них пропадет и оставили его сидеть дома и “заботиться о семье”, как Ксения объясняла Джозефу.

— Твое могущество очень велико и в этом нет сомнений. Этот мир будет лежать у твоих ног. Твоя судьба — невероятна. Никогда не забывай об этом, Гай. Куда бы тебя ни занесло, что бы ни случилось, помни, ты — самый могущественный из всех живущих ныне магов. Тебе подвластно все.

Гаю хотелось ругаться. Могущественный, как же! Он даже не мог прекратить вспоминать то, что давно уже следовало забыть. Двадцать пять лет прошло, а он помнил каждое слово, словно услышал их прямо сейчас.

Нелепые, пустые, бессмысленные бредни.

Гай не был магом.

Гай не был могущественным.

Гаю не была подвластна даже его собственная жизнь.

Он просто плыл по течению, неся ответственность только за себя. Его всю жизнь тащила за собой Ксения: куда она, туда и он. Она была бурным потоком, он — древесным листом, несущимся вместе с ней. Они с Альваром его кормили, поили, решали его проблемы и никогда этим не попрекали. Будь у него хоть капля гордости(в отсутствие которой его иногда колол Джозеф) он бы впал в хандру от собственной никчемности. Слабый человек, посредственный бард, сидит на шее у других и ничего не делает. Но гордости у Гая не было, а в семье его любили и ценили. Всех устраивало что основное занятие Гая — бренчание на лютне и сохранение хорошей атмосферы в доме: несмотря на глубокую и искреннюю любовь, ссоры между Альваром и Ксенией все же случались. Сталкиваясь лбами над чем-то они долго пытались переубедить друг друга, потом спорили, потом кричали и ругались. В молодости, в маленьком доме Альвара эти крики разносились повсюду и игнорировать их было невозможно. Раздраженный Гай приходил, вытягивал правду, задавал нужные вопросы и мирил двух сильных, гордых упрямцев, превращая крик и гнев в нормальный диалог. Вновь выстраивал сожженные и разрушенные между ними мосты, а их любовь делала все остальное.

А наутро после ссор Гай наслаждался их благодарностью, взаимной нежностью, и тягучим, блаженным послевкусием ночи любви и примирения. Спокойное море после шторма было прекрасно. Рейнпортский маг хоть и знал о его способностях, все равно не понимал очевидного: Гай впитывал чужие эмоции как губка и зависел от них. То чего у него никогда не будет, дарили ему другие. Сильные, гордые, цельные. Любящие. Добрые. Рядом с ними он не чувствовал себя неудачником. С Ксенией и Альваром он был любимым, дорогим, важным, бесценным Гаем. Он был нужен им. Они любили его, а он любил их. Даже Джозеф, вначале воспринявший его в штыки, привык и считал его частью семьи, “своим”, а не врагом. Как бы он не изгалялся на словах, делами демонстрировал иное отношение.

Однажды Гая в светлой одежде забросали грязью два бывших беспризорника, а когда он приблизился к ним и начал ругать, закидали камнями и разбили лицо, а потом сбежали. Обращаться в стражу он не стал, не желая позориться. Дома был только Джозеф и он проявил интерес к произошедшему. А выслушав, рассердился и отправился мстить: не подло исподтишка, а прямо, прихватив деревянный тренировочный меч в качестве дубинки. Воспитание Альвара дало свои плоды. Вернулся с разбитым носом и порванной одеждой, но торжествующий: победил!

— Если еще кто из мальчишек полезет, ты мне сразу говори, я им вломлю, — гордо сообщил он, упиваясь собственным великодушием, — не благодари.

И замолчал, ожидая когда Гай начнет благодарить и восхищаться им.

— Спасибо, Джозеф. Приятно, что тебе есть дело до моих проблем. Расскажешь, как прошла драка?

— Да! Значит так, эти два ушлепка… а я им как вдарил! Сопля завизжал, как девчонка! Бочка меня с ног сбил и попытался… а я ему, как врежу!

Джозеф был абсолютно счастлив и чувствовал себя сильным и благородным героем, защитником своей семьи. Но вечером пришел пастор Браун: жаловаться на избиение двух своих воспитанников дубинкой. Избивая их, Джозеф, якобы угрожал им казнью от наместницы, исполняющей любое его желание и они стояли смирно, пока он не закончил экзекуцию. Еще и на колени встать заставил и сапоги себе целовать. Альвар, услышав это, рассердился, а Ксения помрачнела.

— Джозеф, это правда? — холодно спросила она.

— Нет! Мы дрались по-честному!

— Гай?

— Они солгали. Я еще днем расспросил Джозефа о драке, — спокойно ответил тот, — у него нос был разбит и одежда порвана. Его слова подтверждаются. Тем более, что мне от тех мальчишек тоже досталось.

Гай рассказал о происшествии, но пастор Браун недоверчиво нахмурился:

— Мотивы Хорька…

— Джозефа! — одновременно перебили его Ксения и Джозеф.

Он — возмущенно, она — холодно и жестко.

— Прошу прощения. Мотивы юного Джозефа выглядят благородными, но есть одна проблема: обычно он с презрением относится к вашему родственнику, госпожа Гарсиа. Он много болтал, что Гай — тупой, противный нахлебник и что вы кормите его из жалости. Простите, что повторяю эти неприятные слова, — пастор Браун склонил седую голову, — мне странно слышать, что после этого он отправился мстить за него.

Джозеф вспыхнул.

— И что? Они напали на члена моей семьи! Пусть он — тупой нахлебник, но он наш нахлебник! Семья Гарсиа своих в обиду не дает! Посмеют еще такое сделать, так получат, что рожи треснут! Передайте всем, чтобы знали!

Гай хмыкнул.

Ксения была довольна, да и Альвару подобная логика была близка. Он потрепал Джозефа по волосам.