Ложь орхидеи, стр. 4

Катерине было всего четырнадцать месяцев, и мать держала ее на руках. Платьице малышки сшили из той же ткани, что и старшей сестре. Возможно, Беатриче шила сама. Я представила, как женщина, склонившись над швейной машинкой, шьет одежду для всей семьи в надежде сэкономить.

Я вообразила этот солнечный день, пришедшийся на то же лето, когда случилась трагедия. Знойный, ароматный сельский воздух. Щебет птиц, стрекот цикад, жужжание пчел над цветами. Наверное, это было в воскресенье, когда можно отдохнуть от работы в полях, сходить в город, на мессу или сделать парадную семейную фотографию.

Мать велела детям искупаться и надеть лучшие наряды. Причесалась, подкрасилась, завязала мужу галстук. Расставила детей во дворе так, чтобы на них красиво падал солнечный свет. Дом, правда, остался чуть в стороне, но это не страшно – главное, чтобы они сами получились хорошо.

Отец установил на штативе фотоаппарат, который доставал лишь по торжественным случаям. Проверил объектив, может быть, попросил кого-то подвинуться, чтобы все вошли в кадр, после чего установил таймер и, довольный, сам встал рядом с остальными, гордо выпятив грудь. Все вместе они считали секунды до судьбоносного момента, старательно растягивая рот в застывшей улыбке чревовещателя.

Снимок стал последним свидетельством существования четырех невинных душ, живших бок о бок со своим убийцей. Однако в тот день никто из них не подозревал, чем все закончится, даже сам душегуб. Иначе они не выглядели бы такими счастливыми.

Сидя за кухонным столом, я размышляла о безумной ярости, положившей конец этому дружному семейству. Вот только при чем тут я? В жизни не слыхала о людях, запечатленных на этой выцветшей газетной фотографии. Возвращаемся к тому, с чего начали: кто и с какой целью прислал мне эту заметку?

Впрочем, все эти вопросы отошли на второй план, когда меня поразила новая мысль. Чем дольше я рассматривала идиллическую картинку, тем сильнее что-то резало глаз. Какая-то нестыковка. Дисгармония. Разлад, который эмоциональная часть моего мозга засекла прежде рациональной. Словно я решала головоломку, где нужно отыскать ошибку, спрятанную в рисунке.

Я писательница – я умею замечать то, чего не видят другие. Истории в моих романах никогда не рождались из каких-то замысловатых идей, но всегда из некой детали, подробности, которая засела в голове, подобно занозе. И подобно же занозе со временем начинала гноиться, саднить и требовать вмешательства. Именно это я называю творчеством. Процесс начинается с небольшой ранки, царапины в мыслях. Он сопровождается легким, но болезненным зудом, и в конце концов приходится посмотреть туда, куда ты старательно не смотришь.

И тут до меня дошло, в чем дело. В младшей дочке, точнее – в ее поведении. Катерина улыбалась, как и прочие, но единственная из всех не смотрела в объектив. Вместо этого девочка обернулась к красному дому. Это было очевидно, пусть ее глаза и закрывала черная плашка.

Она радостно улыбалась кому-то другому. Снимали на автоспуске – логично предположить, что, кроме членов семьи, на ферме не было ни друзей, ни знакомых и некого было попросить сделать фото.

Так кому же улыбалась малышка?

5

Я расхаживала по кухне, куря сигарету за сигаретой.

– Вы прочитали статью? А фото видели? И что думаете?

– Значит, ни малейших догадок, кто мог прислать вам письмо?

Вопросы, которые задавала доктор Дж., шли вразрез тому, что интересовало меня. Это жутко раздражало.

– Понятия не имею, – буркнула я, намереваясь вернуть беседу в нужное русло.

Доктор Дж. была моим психоаналитиком. Я знала ее в лицо лишь потому, что видела фотографию на сайте. Она, как и все прочие, о моей внешности даже не догадывалась, но была в курсе, кто я на самом деле. Уже много лет наши сеансы проходили по телефону раз в неделю. Ну или по мере необходимости.

Я нашла ее в Интернете. Выбрала потому, что она получила медицинское образование и имела право выписывать лекарства. Помню, меня удивили седые волосы при вполне моложавом лице. Видимо, она решила их не красить. Вероятно, теперь она выглядит иначе, но как именно, я не догадывалась, поскольку фото на сайте доктор Дж. так и не обновила. Кстати, «Случай на Виа Бейль», роман, которому я обязана всем, написан с ее подачи. Иногда я задаюсь вопросом, как бы повернулась моя жизнь, не повстречайся мне доктор Дж. Ее советы не единожды вызволяли меня из беды. Потому-то я и отправила ей фото газетной вырезки. Хотелось узнать ее мнение.

– Уверены, что не можете вычислить отправителя? – не отставала Дж.

– Уверена. Я никого не знаю, и меня никто не знает.

– Вот-вот. Именно поэтому несложно будет догадаться, кто мог прислать письмо.

Толочь воду в ступе мне не хотелось, и я вновь спросила:

– А статья? Вы ее прочитали?

– Прежде всего меня волнует ваше здоровье. Что вы ощутили, поняв, что ваш пузырь лопнул?

Я ненавидела это ее словечко. Доктор Дж. упорно использовала его при описании защитного кокона, который я себе сплела для наблюдения за внешним миром. С точки зрения доктора Дж., пузырь был сродни оптической линзе – все искажал и мешал мне видеть вещи такими, каковы они в действительности. В итоге мой образ жизни, результат обдуманного и осознанного выбора, превращался в патологическое состояние.

– У меня все в порядке, – отрезала я и добавила, понимая, что так просто от нее не отделаться: – Сначала мне, конечно, стало не по себе оттого, что кто-то узнал мой адрес и настоящее имя. Потом я сообразила, что, будь у анонима недобрые мысли, он вряд ли ограничился бы газетной вырезкой.

– И каковы же, по-вашему, его цели? Если у него нет дурных намерений, почему он предпочел не представляться?

Разумеется, причина была, однако сейчас меня волновало другое.

– Вы заметили, что снимок сделан автоспуском?

Доктор Дж. специализировалась на интерпретации бессознательных сигналов. Наше тело часто подает знаки в обход сознания. Жесты, позы, едва уловимые изменения мимики могут быть средством невербальной коммуникации. Я хотела, чтобы Дж. проанализировала снимок из газеты. Было любопытно, заметит ли она, что Катерина почему-то смотрит на дом.

– Да, я изучила фотографию, – ответила она наконец.

– И что?

– Вы хорошо сделали, что обратились ко мне. Семейные фото – отличный индикатор как здоровья, так и болезни, они никогда не врут. Насколько я понимаю, снимок был сделан незадолго до трагедии?

– Но что именно вас заинтересовало? – нетерпеливо спросила я.

– Мужчина выглядит спокойным. Улыбка искренняя, как и радость во взгляде и всем его облике. Короче, любящий муж и отец.

Ее вывод меня озадачил.

– То есть вы согласны с автором статьи, который толкует о состоянии аффекта?

– Не нравится мне этот термин. Слишком часто мелькает в газетах и отчетах кое-кого из коллег, – посетовала она. – По распространенному мнению, приступ ярости – это бурный, внезапный и неконтролируемый импульс. Если вы думаете, будто Лоренцо в один миг превратился в чудовище, вы совершаете ту же ошибку, что и прочие, когда пытаются объяснить необъяснимое на первый взгляд кровопролитие… Например, почему любящий глава семейства не просто убивает жену и детей, но делает это самым варварским образом: перерезает им глотки, пока они мирно спят в своих постелях.

Я не понимала, к чему она клонит.

– Если на снимке Лоренцо не подает никаких признаков болезни, то что, как не приступ ярости, толкнуло его на убийство?

– А вы попробуйте представить себе эту сцену. Дождавшись, когда домашние уснули, мужчина хладнокровно, одного за другим, убивает детей и жену, затем сам звонит в полицию и сдается.

Ее описание дало волю моей фантазии. Я слушала, машинально зажмурившись, и меня пробирала дрожь.

– А теперь скажите, убийца действовал импульсивно или обдуманно?

Я прикинула так и эдак.

– Видимо, что-то произошло в промежутке между днем, когда была сделана фотография, и ночью убийства. Какое-то событие, спровоцировавшее ярость.