Лучший травник СССР 3 (СИ), стр. 20

Но там скорей нет, чем да.

Опять же — кто я такой, чтобы мешать справедливому решению проблем?

Все остальные пусть делают вид, что первый раз про такую проблему услышали. Это я про взятки и склонению студенток к интиму, если кто не понял. Про гомогеев ничего не скажу, не в теме. Хотя, судя по всему, у них тоже есть свои «почитатели». И что бесит — это наша «вышка».

Тут процесс только начинается, но он уже упаднический.

Всё продаётся и покупается. И пусть такое было всегда, но как-то втихаря, не так нагло, как нынче начинается.

Что касается моего развития — оно шло, и активно.

Идея пришла не вдруг. Она вызревала постепенно, как нарыв, который то ли прорвёт, то ли рассосётся — но лучше бы прорвал. С тех пор как я вернулся с Капища, конструкт во мне изменился. Я чувствовал его постоянно, даже когда не пользовался Силой — он жил своей жизнью, дышал, пульсировал, тянулся к земле, к деревьям, к травам. И однажды я понял, что он не просто часть меня. Он — узел. И если таких узлов будет несколько, они смогут соединиться.

— «Дошло наконец», — пробурчал Ратибор, когда я поделился с ним догадкой.

— А ты сразу не мог сказать?

— «Я не знал, как это работает в твоём мире. У нас такие вещи назывались Источниками, и за каждый Источник бились Кланы. А ты хочешь связать свои участки в Сеть, не пролив ни капли крови. Это либо гениально, либо глупо. Я решил не вмешиваться».

Я хмыкнул. Вмешиваться он не хотел. А то, что он меня последние два месяца подталкивал к этому решению, заставляя перепроверять каждое место, где я бывал, — это так, не считается.

Участков у меня было три. Первый — кордон, мой дом, моя земля. Здесь я чувствовал себя как рыба в воде, здесь каждый куст был мне знаком, и Дуб за околицей отзывался на мой зов раньше, чем я успевал его позвать. Второй — капище за Малым болотом. С ним было сложнее: оно принадлежало не мне, а скорее — себе самому, и я там был гостем. Но после того, как оберег Агриппины вошёл в мой конструкт, капище перестало меня отторгать. Третий — Дальний Лог, тот самый, где я собирал липовый цвет для матушкиного зелья и где, как выяснилось, под замшелыми валунами спал древний ключ.

С них я и решил начать.

Первый узел я завязал на кордоне. Это было проще всего — я здесь жил, я здесь был свой. Я вышел на рассвете, когда туман ещё лежал в низинах, и направился к Дубу. Воланд плёлся следом, позёвывая и косясь на меня с недоумением: обычно в такую рань мы не гуляли.

У Дуба я сел на землю, прижался спиной к тёплой, шершавой коре и закрыл глаза. Конструкт внутри меня развернулся, как цветок, — я впервые увидел его не отдельными нитями, а целиком. Он был похож на золотистую медузу, плывущую в толще воды, и от него во все стороны расходились тончайшие щупальца-лучи. Я попросил его коснуться Дуба — и он коснулся. Дерево отозвалось низким, утробным гулом, который я не услышал, а почувствовал позвоночником. Внутри ствола, на уровне корней, что-то зажглось — не огонь, а скорее обещание огня, тлеющий уголёк, которому суждено гореть вечно.

— Первый есть, — сказал я вслух, и Воланд на всякий случай тявкнул.

Со вторым узлом вышло сложнее. Капище не было моим — оно было ничьим, и это «ничьё» приходилось преодолевать.

— Ты меня знаешь, — сказал я негромко. — Я был здесь. Я оставил здесь часть себя. Теперь я прошу эту часть проснуться.

Капище молчало. Я сел на плоский камень и снова развернул конструкт. Нити потянулись вниз, в землю, в сырую глину, в холодный камень — и вдруг наткнулись на что-то. Не на пустоту, не на сопротивление, а на ответ. Слабый, как эхо, но ответ. Где-то глубоко под корнями рухнувшей сосны затеплился второй уголёк.

Я выдохнул. Два есть.

С третьим узлом пришлось повозиться дольше всего. Дальний Лог — место красивое, но с норовом. Ключ, бивший из-под замшелого валуна, был старым, очень старым, и не желал признавать над собой никакого права. Я просидел у него полдня, просто держа ладонь в ледяной воде и позволяя Силе течь сквозь пальцы. Ратибор молчал, но я чувствовал его напряжение — он боялся, что я не потяну и схлопочу отдачу.

Под вечер, когда солнце уже цеплялось за верхушки елей, вода под моей ладонью вдруг потеплела на пару градусов. И в глубине, под валуном, зажёгся третий огонёк.

Три узла. Три точки на карте, которые теперь были связаны не просто моей памятью, а чем-то более прочным — Силой, вплетённой в саму землю.

Глава 10

Комиссия

Когда у меня в машине зазвонил радиотелефон, я даже не вдруг сообразил, что происходит. Так-то у меня по пальцам одной руки пересчитать, кто этот телефон знает.

— Соколов. Слушаю, — поднял я трубку, съезжая на обочину дороги.

— Дроздов беспокоит. Александр Сергеевич, вы не могли бы завтра к нам прилететь?

Вопрос, который заставил меня моментально покрыться холодной испариной.

— Что с пациентом⁈

— С ним всё хорошо. Не переживайте. Просто тут академик один, вам знакомый, оказался в большом затруднении, и про вас вспомнил.

Ну, так-то мы на птичьем языке говорим, но друг друга отлично понимаем. По крайней мере, кто у нас пациент и что за академик, без фамилий ясно. Кроме Чазова я и не знаю никого. Рылом не вышел. Да оно мне и не надо.

— А можно чуть больше конкретики?

— Дама к нам с братского острова прилетела. Очень важная. Академик не может определиться с лечением.

— Надеюсь, вы понимаете, что я травник? Без своих снадобий я почти ничего не могу. Пользы от меня будет, чуть больше, чем от фельдшера, — заметно принизил я свои способности, чтобы не объясняться, что и откуда, — Сможете мне разговор с академиком организовать? Я должен хотя бы приблизительно понять, с чем придётся столкнуться, и возможно, запастись набором зелий и трав.

— А я как раз из его кабинета звоню. Так что — передаю трубку.

— Здравствуйте, Александр Сергеевич, — услышал я хорошо поставленный голос академика Чазова, — У нашей пациентки отравление неизвестным ядом. Серьёзно поражена печень и частично, почки. Состояние мы стабилизировали, но дальше обычные методики, как в стенку упёрлись. А вы, как я знаю, буквально не так давно с ними справились, и на удивление неплохо. Сможете повторить?

Понятное дело, на кого Чазов намекает. На Андропова, которого я с того света тащу, а они там всей своей «Кремлёвкой» тихо офигевают от положительных анализов.

— До послезавтра ситуация терпит? Просто сейчас у меня нет готовых сильных препаратов, но через сутки сделаю. Благо базовый раствор уже приготовлен, но он был предназначен для совсем другого пациента, — навёл я тень на плетень, чтобы столичные деятели не думали, что всё так легко и просто, — И вы его тоже знаете. Так что определитесь с приоритетами.

— До послезавтра продержим. А ваш личный пациент нынче опасений не вызывает. Поздравляю, — этак не совсем радостно и искренне высказался главврач лучшей больницы СССР.

— Тогда скажите Дроздову, чтобы организовал мой вылет на послезавтра, утренним девятичасовым рейсом. И забронировал обратный вылет на вечер.

— А вы самоуверенны… — успел я услышать от Чазова, прежде чем вернул трубку радиотелефона на место.

Кто бы говорил… Я у них на глазах Андропова поднимаю, который у них уже лет пять в безнадёжных пациентах числится, и они с его заболеваниями все эти годы справиться не могут, а в меня всё ещё не верят. Так-то, обидно.

А ребус мне загадали — проще не придумаешь. Братских островов у нас ровно один — Куба. И раз дама оттуда важная прилетела, то это кто-то из близких Фиделю Кастро, или его брату Раулю. Тут и версия с ядом гладко вписывается. За годы службы в армии замполиты нам раз за разом описывали случаи, каким образом американские империалисты в очередной раз планировали уничтожить Фиделя. *