Время, вперед! (СИ), стр. 7

Я почувствовал, как что-то — то ли его рука, то ли ствол револьвера, больно уперлось мне в бок.

А потом прогремел револьверный выстрел.

Глава 4

Выстрел грянул, когда мы уже катались по земле.

Я почувствовал, как ствол нагана упирался мне в бок, как горячая волна опалила кожу, и в тот же миг мир взорвался болью.

Острая, рваная, она вспыхнула под ребрами, растеклась по левому боку и скрутила внутренности. Я не закричал. Лишь зашипел сквозь зубы и сильнее вжал мальчишку в землю. Тот уже не сопротивлялся. Вернее, он не сопротивлялся почти с самого начала.

Парень обмяк, замер, и в его широко открытых глазах застыл ужас.

Нас окружили мгновенно.

Вокруг закрутилось — топот, лязг оружия, сдавленные голоса.

Я услышал, как кто-то передернул затвор.

— Не… Не стрелять… — прошипел я сквозь зубы, — взять… Взять мальчика живым…

Не успел я справиться с все еще горевшей в теле болью, как меня рывком подняли с земли. Кто-то подлез мне под руку, поддержал. Я чувствовал, что еле стою на ногах.

Левая сторона тела стала чужой, непослушной, и я привалился к тому, кто оказался рядом. Это был Саша. Его руки дрожали, но держали меня крепко. Я слышал, как он часто, сбивчиво дышал, как срывался его голос:

— Паша! Паша, куда тебя⁈ Держись!

Я не ответил, потому что все еще стискивал зубы. Тогда меня потащили к стене.

Я перебирал ногами, но с каждым шагом они деревенели, и я все сильнее наваливался на брата.

Кровь текла по животу, по бедру, и в какой-то момент я почувствовал, как она уже впиталась в ткань брюк и липла к коже. Во рту появился солоноватый привкус, но я не мог понять, откуда он: от крови из разбитой при падении губы или от чего-то еще.

— Садись! Садись давай! — голос Саши звенел от напряжения.

Я с трудом сел на землю, привалившись спиной к холодной глине. Задрал голову, уперся затылком в стену и на секунду закрыл глаза.

Боль никуда не ушла, но стала ритмичной, синхронной с пульсом. Каждое сокращение сердца отдавалось в боку, как будто кто-то сжимал и разжимал в ране горячие клещи.

Рядом засуетились десантники.

Ларин, сосредоточенный и посерьезневший, разрывал перевязочный пакет.

Худояров уже придавил мою левую руку коленом, не давая ей дергаться, и, кажется, проверял рану.

Кто-то бежал к воротам, крича: «Фельдшера! Нужен фельдшер!». Стоун стоял в стороне, и я видел, как он медленно поднимал с земли наган, который выпал из руки мальчишки.

Каримов все еще стоял у корыта. Его лицо было белым, как известь, и на нем застыло выражение полнейшего неверия. Он смотрел то на меня, то на мальчишку, которого уже схватили часовые.

Каримов выглядел так, будто вот-вот заговорит, но он так и не произнес ни слова.

Мальчишку держали двое. Его руки были заломлены за спину, колени вдавлены в пыль. Он не плакал, не вырывался. Только смотрел перед собой, и взгляд его был совершенно пустым. Настолько, что казалось, будто душа его и вовсе покинула тело.

Один из часовых десантников держал его на мушке, словно бы опасаясь, что парень может выкинуть и еще что-нибудь.

— Не стрелять! — повторил я. Слова дались с трудом: боль перехватывала дыхание. — Взять живым! Он ещё мальчишка!

Десантник, уже успевший передернуть затвор, опустил автомат.

Другой, тот, что держал Масуда за ворот, ослабил хватку, но не отпустил. Я видел, как по его лицу пробежала тень сомнения. Приказ есть приказ, но в глазах его читался невысказанный вопрос: «За что мы должны жалеть этого щенка?»

Саша присел рядом со мной, загораживая от всех, и торопливо, дрожащими пальцами начал расстегивать мой китель.

Пуговицы не поддавались. Он зарычал, рванул ткань, и я почувствовал, как отлетели верхние пуговицы. Потом он задрал рубаху, и в ту же секунду в рану вжалась ватная подушка, которую подставил мне Ларин. Боль вспыхнула с новой силой, но я отбросил это чувство одной только силой воли, и сам прижал подушку к ране.

Кровь нужно было остановить как можно быстрее.

— Ты сдурел⁈ — кричал Саша, и в его голосе не было ни гнева, ни упрека. Только страх. — Подставляться под пули ради этого… этого предателя! Тебе вообще жить надоело⁈

Я хотел ответить.

Хотел сказать ему, что так надо, что Каримов нужен живым, что без него и Грейвза все наши старания пойдут прахом. Но слова застревали где-то в горле, и я лишь хватал ртом воздух, силясь продышаться.

Перед глазами все плыло.

Лица расплывались, голоса будто бы доносились откуда-то издалека, хотя люди стояли вплотную.

Я чувствовал, как кто-то подложил мне под спину свернутую куртку, как кто-то промокнул рану, как в ноздри лез запах йода и спирта. Абдул-Хаким, кажется. Откуда он взялся так быстро? Впрочем, какая разница.

— Зачем? — голос Саши прорывался сквозь пелену. — Зачем ты полез? Скажи мне! Зачем ты туда полез⁈

Я сфокусировал на нем взгляд. Его лицо было мокрым от пота и слез, которых он сам не замечал. Губы его дрожали. Он был напуган до смерти, и от этого злился еще сильнее.

— Так было надо, — прошептал я.

— Надо⁈ — он почти закричал. — Подставляться под пули ради предателя⁈ Ты хоть понимаешь, что он враг⁈ Что он убивал наших⁈ Что он нас с тобой в списки какие-то записывал⁈

— Они с Грейвзом должны жить, — я сжал его плечо, вложив в это движение последние силы. — Они нужны. Только так мы защитим… всех…

Слово «всех» вышло почти беззвучным.

Я видел, как по Сашиному лицу пробежала тень непонимания, как он открыл рот, чтобы возразить, но не успел.

Темнота подступила со всех сторон, мягкая и совсем глухая. И я провалился в нее, как в черный колодец.

Саша сидел у изголовья ложа, куда уложили его раненого брата и сжимал в ладонях край пропитанной кровью тряпки.

Он не помнил, откуда взял её. Наверное, кто-то из десантников сунул, чтобы вытереть руки. Он не чувствовал ни холода, ни усталости, только глухую пустоту в груди, которая с каждым вдохом брата становилась то шире, то уже.

Пашу положили в сакле у старого Абдуллахада, который сам вызвался освободить переднюю комнату. Старик стоял у входа, мял в руках старый паколь и беззвучно шевелил губами. Может, молился. Может, просто шептал что-то своё. Саша не вслушивался в его слова.

Рядом суетились Громила и Горохов. Они ругались по пустякам, то и дело срываясь на шипение:

— Да че ты творишь⁈ — рычал Горохов, отпихивая руку Громилы. — Сильней! Сильней прижимай! Видишь⁈ Еще сочится!

— Вижу! Я и говорю, надо выше держать, чтоб кровь не залила! — огрызался Громила, и его широкая спина закрывала от Саши почти всё изголовье.

Фокс стоял у стены и походил на тощего, высокого мертвеца — настолько он был бледен. Его глаза были прикованы к лицу Паши.

Стоун сидел на корточках у порога. Искандаров говорил с фельдшером вполголоса, но так, что обрывки всё равно долетали до Саши.

— Сделайте, что сможете, — сказал майор.

— Так точно, товарищ майор, — ответил фельдшер. — Но по-хорошему, его бы в госпиталь. Ранение не из лёгких.

Саша поднял голову.

Фельдшер, старший сержант с усталым, землистым лицом, уже разложил на куске чистой марли свои нехитрые инструменты. Йод, бинт, жгут, пара зажимов. Он осмотрел рану ещё раз, молча, не меняясь в лице, и отступил к табурету, на котором стоял таз с мутной водой.

— Скажи что-нибудь, — потребовал Горохов, глядя на фельдшера.

Тот помолчал, вытирая руки о штаны, и заговорил коротко, по-военному:

— Рана огнестрельная, касательная. Пуля, судя по входному отверстию, прошла вдоль рёбер. И засела где-то внутри. Внутреннего кровотечения, скорее всего, нет, а потому, возможно, органы не задеты. Но черт его знает. Чтобы понять точно, что с ним, нужно хорошее оборудование.

Горохов с Громилой мрачно переглянулись.

— Сейчас он стабилен, — продолжал фельдшер, — но, сами понимаете, в полевых условиях точную картину оценить сложно.