Время, вперед! (СИ), стр. 47

Я долго думал, что тебе написать. Много всего было. И плохого, и хорошего. Но плохое я помню меньше. Странно, да? Наверное, потому что плохого было столько, что оно слилось в одно серое пятно. А хорошее — оно яркое. Его мало. Но оно есть. И потому запоминается сильнее.

Помнишь, как мы сидели в той хижине в горах? Ну, у отшельника, которого ты точно никогда не забудешь. Как и я.

Тогда там были ты, я и твои парни. Холодно было. Голодно. Но мы сидели и разговаривали. Разговаривали о разном. О жизни. О том, кто где родился. У кого какая мать. У кого какой отец. Я тогда впервые за много лет почувствовал себя человеком. Не функцией. Не винтиком в чужой машине. А человеком.

Я служил у себя. Воевал. Много где побывал. Объездил полмира. Я почти никогда не чувствовал того, что чувствовал с вами. Там все грызлись. Грызлись за звания. За деньги. За место под солнцем. Каждый был сам за себя. А у вас было по-другому. Вы дрались не за себя. Вы дрались друг за друга. За то, чтобы выжить. Выжить всем вместе.

Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, увидимся ли мы когда-либо еще. Но я хочу, чтобы ты знал: я рад, что повстречал тебя. Рад, что мы были по разные стороны баррикад. Потому что потом стали друзьями. Это важнее.

Береги себя, Саша. И своих парней. Они хорошие. Даже когда злые. Даже когда голодные. Но все равно хорошие.

Твой У. Д. С.

Я дочитал. Сложил листок в конверт и убрал его в карман.

Странно, но меньше всего на свете я ожидал получить письмо от Стоуна. И все же, по всей видимости, ему не так плохо в Москве. Хотя, конечно, домой, в Штаты, никто вернуться ему не позволит. По крайней мере в ближайшие лет десять.

А там, глядишь и приживется тут. Станет каким-нибудь Владимиром Каменевым, да будет жить-поживать. Добра наживать.

Хотя… Чего загадывать? Выбора у него не было, кроме как сдаться нашим. А у нас не было выбора, кроме как его сдать.

Кузнецов посмотрел на меня. Помолчал. Потом сказал:

— Если вы захотите ему что-нибудь передать, то можете написать ответ. Я схожу только через сутки. И когда буду в Москве, могу отнести ему письмо.

Я кивнул.

— Спасибо.

Кузнецов встал. Пошел к двери. Потом остановился и вернулся.

— Он оказался неплохим человеком, этот ваш Стоун. Я с ним говорил. Недолго, конечно, но успел понять, что под всей этой броней из дурачеств и иронии он не так плох, как можно было бы подумать.

Я не ответил.

Тогда Кузнецов помялся еще немного у двери, потом попрощался и вышел. Дверь за его спиной с негромким шуршанием закрылась.

Два месяца спустя

Несмотря ни на что, Московский погранотряд справно продолжал нести свою службу. Как, впрочем, и я. Вот уже два месяца я находился в его стенах и служил на должности начальника ремонтной мастерской службы вооружения. Сразу по приезде мне присвоили звание старшего прапорщика, и теперь я контролировал ремонт автоматов, пулеметов и спецсредств, отвечал за учет боеприпасов.

В общем, работенка не пыльная и относительно спокойная.

Я прошел по коридору, мимо кабинетов, мимо канцелярии, мимо дежурки.

Было пасмурно. Уже который день над поселком висели тучи. Шел неприятный, мелкий дождик, который вроде бы и не мог промочить китель, но все равно неприятно колол шею.

Я дошел до приемной начальника отряда. Дверь была прикрыта. Из-за нее доносились голоса.

На лавке у стены сидел прапорщик Умурзаков. Невысокий. Плотный. Смуглый. Лет сорока. Волосы черные, с проседью. Глаза быстрые и смешливые.

Он служил в отряде давно. Я помнил, что именно он повел нас в баню, когда я только-только прибыл в отряд со сборного пункта.

Он сидел, положив руки на колени, и, увидев меня, как обычно, обрадовался. Заулыбался. Заговорил сразу, без паузы.

Мы поздоровались, и я сел рядом.

В общем и целом, Умурзаков мне нравился. Простоватый, веселый мужик, он стремился хорошо выполнять свою работу и никогда никому не ставить палки в колеса.

Но все же один грешок за ним имелся — прапорщик Умурзаков был страшно болтливым прапорщиком.

— Слышь, Саша. Вот ты мне скажи, — спросил вдруг он после того, как мы минут пять болтали ни о чем. — Ты плов когда-нибудь ел?

Я посмотрел на него не понимая, что он имеет в виду.

— Плов?

— Ну да. Плов. Настоящий. С курдюком.

— Ел, — пожал я плечами.

— А без курдюка?

— Тоже ел.

Умурзаков аж подскочил на лавке.

— Вот! Вот! А это неправильно! Это не плов! Это каша! Настоящий плов только с курдюком! Без курдюка — это рис с мясом! А не плов!

Я кивнул. Сдержанно рассмеялся.

— Наверное.

— Наверное! — передразнил он меня. — Ты знаешь, как в Афгане плов делают? Они туда морковь кладут! Красную! И изюм! И барбарис! А курдюка нет! Это как так? Это же не плов!

— Ну, наверное, не плов, — согласился я с улыбкой.

— Вот! — Умурзаков просиял. — А ты говоришь — наверное. Ты знаешь, что настоящий плов должен быть рассыпчатым? Чтобы рис отдельно, мясо отдельно, а жир пропитал все? Знаешь?

— Знаю.

— А в Афгане он слипшийся! Как каша! Потому что курдюка нет! Я тебе говорю, Саша, без курдюка плова не бывает!

Он говорил про плов еще долго. Про то, как его готовят в Бухаре. Про то, как его готовят в Самарканде. Про то, что в Самарканде кладут больше моркови, а в Бухаре — больше курдюка.

Про то, что настоящий плов должен томиться в казане не меньше трех часов. Про то, что если казан чугунный, то плов получается вкуснее.

— А повар наш, Витька Забиякин, — не унимался он, — на прошлый Новый год офицерам плов сготовил в алюминиевой кастрюле! Представляешь⁈ В КАСТРЮЛЕ!

Я слушал вполуха. Кивал. Соглашался, показывая добродушному прапору свою спокойную улыбку.

Дверь кабинета вдруг открылась. Вышел капитан Батов. Высокий. Худой. Тот самый. Знакомый еще по первому году службы. Помню, вел у нас занятия в учебке. Он поздоровался со мной. Кивнул Умурзакову. И ушел. Я посмотрел на Умурзакова.

— Иди. Ты первый пришел.

Умурзаков махнул рукой.

— Да нет, проходи.

Я вопросительно посмотрел на него. Прапорщик как-то замялся. Потом вздохнул. Оглянулся. Сказал тише:

— У меня с Валерием Дмитриевичем будет очень неприятный разговор. И я не против еще чуть-чуть подождать, пока он не наступит.

— Что случилось?

Умурзаков почесал затылок. Оглянулся еще раз. Потом наклонился ко мне.

— Да пацаны с первой учебной заставы, только что приехавшие, на складе набедокурили.

— Что сделали?

— Пытались свистнуть сгущенку.

— Сколько?

— Пять банок.

Я присвистнул. Умурзаков поморщился.

— Да! Представляешь? И у них все бы получилось, если б один умник не додумался завести мопед, что у меня на складе стоит. А там глушака нет, вот он и зарычал на весь склад.

— Да уж, — хмыкнул я.

— Да я их уже наказал по всей строгости. Но Валерий Дмитриевич все равно вызывает. Разбираться собирается.

Я кивнул.

— Ну удачи тебе, товарищ прапорщик.

Когда я поднялся с лавки, Умурзаков вздохнул. Посмотрел на дверь кабинета. Потом снова на меня.

— Снова в Афган просишься?

Я не ответил.

— И чего тебе тут не сидится? — не унимался он. — В тепле. В сытости. Кормят. Поят. Служба спокойная. А ты все туда рвешься.

Я смолчал и в этот раз.

— Чудак ты человек, Саша, — вздохнул прапорщик. — Ой чудак.

— Ладно, давай, Азизыч, — сказал я. — Потом поболтаем.

Я направился к двери. Умурзаков не стал меня ни останавливать, ни окликать. Только в очередной раз вздохнул и покачал головой.

Я открыл дверь. Вошел.

— Разрешите, товарищ подполковник?

Давыдов, сидевший за столом, засопел недовольно. Отложил ручку.

— Снова ты? Ну проходи.

Я прошел, сел на стул, стоявший перед его тяжелым столом.

— Ну сколько можно, Саша? — начал он без предисловий.