Энциклопедия Человеческого Д***изма. Без согласования (СИ), стр. 47

Первой — женщина в сером пуховике, с большой тканевой сумкой на плече. Алексей узнал её не сразу. Потом вспомнил скриншот из утечки: Северный сектор, обращения по воде, «устойчивая эмоциональная фиксация на теме коммунальной несправедливости».

В реальности она была ниже, чем казалась в пересказе. И старше. У неё были красные руки и лицо человека, который не планировал никому ничего доказывать, но слишком часто оказывался вынужденным.

Следом пришёл мужчина с тёмной бородой и рюкзаком. Тот самый, с ямами. Алексей видел его ролики: камера дрожит, голос за кадром раздражённо считает дни, на асфальте вода стоит в чёрной выбоине, похожей на след от чего-то тяжёлого и бессмысленного.

Потом появилась молодая женщина с короткой стрижкой, мать школьника одного из кейсов. За ней — худой мужчина в куртке с логотипом «Горзеленхоза», хотя самого «Горзеленхоза», как выяснилось, недавно присоединили к муниципальному предприятию с названием «Комплексное благоустройство». Название было длиннее, зарплата — нет.

Люди рассаживались неловко, не зная, кому куда садиться. Никто не представлялся сразу. В таких разговорах имя сначала кажется лишним: ты уже знаешь, почему человек здесь, и это почему-то воспринимается как достаточная биография.

Женщина с тканевой сумкой посмотрела на Алексея.

— Вы из института?

— Да.

— Работали там?

— Пока работаю.

— В том самом проекте?

— Да.

Она кивнула.

— Хорошо. Хоть один пришёл.

Егор кашлянул.

— Я тоже, вообще-то, работал.

— Вы всё время в интернете шутите? — спросила она.

— Не всё время. Иногда сплю.

— А.

Она перевела взгляд на Алексея.

— Я Тамара Викторовна. Вода у нас была. Не всегда, конечно. То есть по документам была. В кране — не всегда.

— Алексей.

— Я знаю.

Он кивнул. Это было неприятно, но справедливо.

Мужчина с рюкзаком поставил его на пол.

— Антон, — сказал он. — Ямы — это я.

— Мы поняли, — отозвался Егор.

— Я не так сказал. В смысле ролики.

— Мы тоже не так ответили.

Антон посмотрел на него, потом улыбнулся. Ненадолго.

Женщина со школьным кейсом представилась Мариной. Мужчина из «Горзеленхоза» — Олегом. Позже подошла ещё одна женщина, которую Алексей не знал: она пришла с папкой медицинских выписок и сказала, что в утечке не было её истории, но была похожая, про закрытие травматологии.

— Я пришла, потому что после этого всего никто не знает, кому теперь жаловаться, — объяснила она. — В поликлинику — бесполезно. В администрацию — бесполезно. В интернете оказывается, даже опасно. Вот я и подумала: может, у вас есть план.

Она сказала это без издёвки.

Алексей почувствовал, как привычно внутри собираются варианты ответа. Можно было объяснить, что НИИ не обладает полномочиями. Что проект передают. Что жалобы должны идти по официальным каналам. Что он лично не отвечает за поликлинику и вообще не имеет отношения к медицинской маршрутизации.

Все эти фразы были правдой.

И все были бы совершенно бесполезны.

— Нет, — сказал он. — Плана нет.

Женщина с папкой посмотрела на него удивлённо.

— А зачем вы тогда пришли?

Он хотел сказать: «Послушать». Но это тоже звучало слишком красиво. Как будто он заранее выбрал правильную роль и теперь мог спокойно сидеть с ней за столом.

— Потому что я работаю там, — ответил он. — И потому что мне надо было прийти.

Тамара Викторовна сняла пуховик, аккуратно повесила его на спинку стула.

— Ну, пришли. Дальше что?

Егор поднял ладони.

— Дальше можно говорить. Без повестки.

— Повестка всё равно есть, — сказал Олег. — Нас всех где-то описали. Потом выложили. Теперь у них комиссия, а у нас что?

— У нас чай, — сказал Егор.

— Чай — это хорошо, — ответил Олег. — Но он не отменяет, что я после утечки неделю не мог на работе глаза поднять. У нас там все друг друга узнали. Никто фамилий не видел, но какие фамилии, когда написано: мужчина сорока лет, бригада, задержки выплат, две жалобы в трудовую и жена пишет в районный чат. У нас таких один.

Он говорил без повышенного голоса. От этого его слова казались тяжелее.

— Я не просил, чтобы меня изучали, — продолжил он. — А потом не просил, чтобы меня публиковали. Я просто хотел зарплату. Это вообще нормальное желание?

— Нормальное, — сказала Марина.

— Вот. А у них получается, что я источник чего-то там.

— «Напряжения», — подсказал Антон.

— Да мне плевать, какого. Я источник. Как труба.

— Труба хотя бы воду иногда даёт, — сказала Тамара Викторовна.

Несколько человек засмеялись. Не потому, что было очень смешно. Смех возник как пауза, в которую можно было не говорить, что сейчас все понимают друг друга слишком хорошо.

Марина крутила в пальцах бумажный стаканчик.

— У меня сын увидел пост, — сказала она. — Ему одиннадцать. Он спросил: «Мам, это про нас?» Я сказала: нет. А потом он прочитал, что мать ребёнка «использует эмоциональное вовлечение в целях повышения охвата». И спросил: «Ты специально всех заводила?»

Она посмотрела на Алексея.

— Что вы ему ответили бы?

Вопрос был задан спокойно. Почти деловым тоном. Алексей почувствовал, как у него пересохло во рту.

Он мог сказать: «Нет, модель не утверждает намерение». Мог объяснить разницу между описанием паттерна и оценкой личности. Мог рассказать, что формулировка некорректна, что в новых рекомендациях это признали, что система была доработана.

Но Маринин сын не спрашивал о модели.

Он спрашивал, делала ли мать что-то плохое, когда пыталась добиться горячего обеда в школе.

— Я бы сказал, что она пыталась накормить ребёнка, — произнёс Алексей.

Марина долго смотрела на него.

— И всё?

— И всё.

— Не слишком научно.

— Нет.

— Хорошо.

Она отвернулась.

Алексей почувствовал почти физическое желание достать блокнот. В «не слишком научно» уже была готовая статья. Можно было назвать её «долбоеб объяснительный» — человек, который уверен, что любое унижение можно обезвредить, если правильно описать его устройство.

Но блокнота на было.

Антон наклонился вперёд.

— А Борис Михайлович? — спросил он. — Он кто вообще?

Егор посмотрел на Алексея.

— Архивист, — сказал Алексей.

— Это он выложил?

— Да.

— Я сначала думал: молодец. Потом понял, что там и меня видно. Теперь не знаю.

— Нормально, — сказал Олег. — Ты не обязан знать.

— А вы знаете? — спросил Антон у Алексея.

— Нет.

— Но вы же из института. У вас там на всё должна быть формулировка.

— Была, — сказал Алексей. — Сейчас не очень.

Тамара Викторовна отпила чай.

— Я считаю, он был прав.

Марина резко подняла голову.

— В чём?

— В том, что, если бы не выложили, никто бы ничего не узнал.

— А я считаю, что он не имел права.

— Не имел, — согласилась Тамара Викторовна. — Но, если бы молчал, те, кто имел право, всё бы тихо сделали. У нас воду тоже тихо отключали. Сначала на день. Потом на два. Потом говорили: авария. А потом оказалось, что подрядчик не вывез. И если бы никто не снимал, не писал, не ругался, они бы до сих пор объясняли, что в кране наблюдается снижение давления.

— Да, — сказала Марина. — Но это не дало ему права поступить с нами как с мебелью.

Тамара Викторовна кивнула.

— Не дало.

— Тогда зачем вы говорите, что он прав?

— Потому что иногда человек делает неправильно то, что никто другой не решается сделать правильно.

За столом стало тихо.

Алексей смотрел на Тамару Викторовну и понимал, что эта фраза не просится в энциклопедию. Она не нуждалась в том, чтобы её улучшили. В ней уже было всё: злость, несправедливость, растерянность, старая привычка к тому, что нормального выхода никто не предложит.

Олег покачал головой.

— Красиво. Но мне всё равно не легче.

— А тебе никто и не обещал легче, — ответил Антон.