Паук и Муха (СИ), стр. 7

Она улыбнулась и принялась за стряпню. Замесила тесто, скатала крендельков, посыпала маком и поставила в печь.

К полудню изба наполнилась запахом сдобы.

Арахней поднялся с кровати и сел за стол. Муха вынула из недр печи чугунок с кашей, ароматной и наваристой. Поставила на стол, рядом придвинула плошку с мёдом и свежие крендельки. Заварила новую порцию лечебного чая.

— Ты слишком много за мной ухаживаешь, — сказал Арахней, принимая кружку. — Я не ребёнок, чтобы за мной так смотреть.

— Ты раненый, — парировала Муха, убирая прядь волос с лица. — И вообще, кто бы говорил. Триста лет взаперти! Ты, небось, там и чаю нормального не пил.

— Я могу долго обходиться без воды, — ответил Арахней. В его голосе зазвучали прежние чарующие нотки, которые так легко обезоруживали даже бывалого Жука.

— Поэтому такой худой. Теперь будешь пить травяной чай.

Арахней увидел её довольную улыбку в отражении медного бока самовара, который тихо пыхтел на столе, отбрасывая на стены тёплые блики.

Они ели молча, не решаясь нарушить уютную тишину. Муха подложила пауку ещё каши, подлила чаю.

— А твоя мама, — спросил Арахней, разглядывая росписи на деревянной ложке, — она была мухой?

— Не знаю, — ответила Муха, не поднимая глаз. — Она умерла, когда я была ещё маленькой. Отец ушёл в армию и не вернулся. Я живу одна.

— Не одна. Есть Жук.

— Жук просто друг, — возразила она.

— Он хочет большего.

— А я не хочу.

Арахней посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Почему ты меня не боишься? — спросил он тихо. — На мне проклятие. Я убил ту, которую любил. Тебя это не пугает?

Муха отложила ложку.

— Я уже столько тебя трогала, — заявила она, краснея. — Во всех местах. И до сих пор ничего не произошло.

Она протянула руку и осторожно коснулась его щеки. Так касаются крыла бабочки, боясь повредить. Его кожа оказалась упругой и прохладной. Не ледяной, как в первую ночь, а просто свежей.

— Видишь? — сказала она. — Не умираю.

Арахней поймал её руку. Сильные пальцы осторожно обхватили тонкое девичье запястье.

— Это ничего не значит, — сказал он глухо.

— Или никакого проклятия нет, — выпалила она храбро.

— Или ты не из Светлицы.

Он выпустил её руку и отодвинулся, отводя взгляд.

— Значит, по-твоему, я тебе не ровня, — сказала Муха обиженно, глядя в сторону.

— Дело не в этом, — ответил он. — Если я сорвусь… если проклятие подействует…

— Так проверь! — воскликнула она, обжигаясь чаем. — Или боишься?

— Боюсь, — признался он. — Но не за себя.

Она замолчала. Допила чай, встала и принялась убирать со стола, чувствуя его взгляд на своих руках. Понесла мыть посуду, пряча лицо.

Её губы дрожали, пытаясь сдержать улыбку. Он боится не за нё, а за себя. И от этого в груди расползалась горячая сладость.

Глава 9

Мед

(Светлица. Дом Мухи.)

На следующий день она решилась продолжить разговор.

— Что ты имел в виду, когда давеча сказал, что я не из Светлицы?

Арахней сидел у самовара и изучал вышивку на скатерти с любопытством этнографа. Услышав её вопрос, он усмехнулся.

— Судя по твоей одёжке, ты не муха, а сирфида*. Проклятие убивает только простую девушку Светлицы. Значит, ты не простая. Или не местная.

Муха помолчала, переваривая.

— Хочешь сказать, я полукровка?

— Возможно. Или… — Он запнулся.

— Или?

— Или твои чувства настолько сильны, что преодолевают магию пауков, — Арахней не смотрел на неё. Его взгляд был прикован к узору на скатерти. — Говорят, в древности любовь могла разрушить любое заклятие.

— Ты веришь в это?

— Я хочу верить.

Он поднял глаза. И Муха увидела в них не пустоту, а тоску. Трёхсотлетнюю тоску по прикосновению, которое не убивает.

— Тогда будем верить вместе, — предложила она.

Бадейка с мёдом опустела, и Муха достала из погреба запасной бочонок. Мёд там был тёмным и немного засахарился.

— Попробуй, — она поскребла ложкой и протянула Арахнею. — Гречиха.

Он взял ложку, поднёс к губам и закрыл глаза.

— Ароматно, — сказал он медленно.

Он поел ещё мёда. Потом кусок калача. Потом кренделёк, посыпанный маком. Муха с улыбкой наблюдала, как бледные щёки паука постепенно наливаются румянцем.

— Я отдам долг, — сказал Арахней, с аппетитом жуя. — Когда вернусь в замок, пришлю тебе самый лучший шёлк.

— Мне не нужен шёлк. Мне нужно, чтобы ты…

Она не договорила. Потому что хотела сказать: «остался». Но это было бы слишком.

— … выздоравливал, — закончила она.

Арахней посмотрел на неё и улыбнулся. По-настоящему, не криво, не болезненно, а тепло.

Муха покраснела и уткнулась в чашку.

Когда кипяток закончился, Муха вынесла самовар во двор, налила воды и засыпала новую порцию шишек. Потянуло дымком с ароматом хвои. Самовар закипел. Арахней вышел во двор:

— Давай помогу.

Не дожидаясь согласия Мухи, он внёс самовар в избу. Поставил на стол и задумчиво поглядел на блестящую поверхность.

— Это не просто посуда, — сказал он.

— Что?

— Твой самовар. Он из Межени, — Арахней приглашающе кивнул. — Посмотри в отражение. Не на себя, за себя.

Муха встала перед самоваром. Заглянула в медный бок, где её лицо расплывалось рыжим пятном, а глаза казались двумя угольками.

Сначала она видела только себя.

Потом печь. Потом тень.

Кто-то стоял у неё за спиной. Высокий, широкоплечий, он смотрел прямо на Муху. Не в отражение, а сквозь пространство, будто знал, где она, и ждал.

— Жук? — Муха резко обернулась.

Никого.

Только Арахней стоял у окна, затворяя ставни.

— Видела Жука? — спросил он, не глядя.

— Да. Но его здесь нет.

— Самовар показывает не то, что есть. Он показывает то, что скрыто. Тайные мысли. Страхи. Желания. — Арахней подошёл ближе. — Ты боишься Жука?

— Нет. Я… я боюсь, что он что-нибудь сделает с тобой.

— Или боишься, что тебе придётся выбирать.

Муха промолчала.

Она старалась не думать о Жуке. О его ревности, о его сломанной руке, которую она вылечила нитью Межени. Она не хотела выбирать. Она хотела, чтобы всё оставалось как есть.

Спустилась ночь. Муха зажгла свечу, и в комнате стало совсем уютно. Они сидели у самовара, пока он не остыл. Пили чай в полной тишине, чувствуя каждое движение, каждый вздох друг друга.

Муха то и дело ловила на себе взгляд паука. Её кожа теплела там, куда он смотрел — на шею, на ключицы, на руки. Казалось, он видит её насквозь, и от этого становилось тревожно и сладко.

Когда самовар в очередной раз опустел, Муха встала.

— Поздно, — сказала она Арахнею. — Тебе нужно отдыхать.

— Мне не нужно. Я паук.

— А мне нужно. Я муха.

Она достала из сундука свёрнутую овчину и принялась старательно раскладывать её на лежанке.

— Будет лучше, если ты… станешь спать на печи. Так мне будет… спокойнее.

Арахней не возражал. Он просто сидел и наблюдал за тем, как она готовит для него постель. Но в его молчании было что-то большее, чем просто согласие. Его взгляд был полон желания, которое он пытался скрыть, но не мог.

Муха чувствовала этот взгляд спиной, затылком, каждой клеткой. Ей казалось, что он раздевает её, не прикасаясь, и от этого движения её становились неуклюжими.

— Вот, — выдохнула она, слезая с печи. — Там мягко. И никто тебя не найдёт. А теперь пора спать.

Она решительно задула свечу. Комната немедленно погрузилась во мрак.

— Муха, — сказал Арахней, медленно поднимаясь.

— Что?

Он подошёл к ней, лавируя между табуреткой и столом.

— Я хочу тебя, — признался он тихо. — Так, как никого не хотел целых триста лет. Но я боюсь, что это убьёт тебя.

Её сердце пустилось вскачь. Хорошо, что в темноте не было видно, как она улыбается.

— А пускай, — вырвалось у неё отчаянное. — Даже если и убьёт.