Паук и Муха (СИ), стр. 14
Крыша щеголяла новым тёсом, исчезли щели и заросли мха. Ставни расписаны серебряными кружевами. А на окнах висели новые занавески — шёлковые, полупрозрачные, с вышитыми мухами и пауками, сплетёнными в танце.
— Это не её дом, — прошептал Жук. — Это…
Он не договорил. Потому что понял: это дом Мухи. Но кто-то превратил убогую лачужку в игрушечный дворец. Кто-то привыкший ткать шёлк. Кто-то, кто не смог пройти мимо прогнившей доски и кривого забора.
Арахней.
Сгорая от ревности, Жук обошёл дом. Позади был огород, и там тоже всё изменилось. Грядки стали ровными, посадки прополоты и политы. Ивовый плетень тщательно закреплён паутиной.
— Муха! — закричал Жук, теряя терпение. — Муха, выходи!
Ему никто не ответил. Только стрекотали кузнечики и шелестела листва на старой яблоне.
Он взбежал на крыльцо и едва не упал, потому что доски больше не шатались. Дверь была закрыта, но не на засов, а просто притворена. Он толкнул дверь.
Внутри было пусто и прибрано.
Печь выбелена, полы выскоблены, на стенах — кружева. На столе — букет полевых цветов. На печи — аккуратно свёрнутые одеяла.
— Муха! — позвал он, распахивая занавеску.
Никого.
Новенькая широкая кровать с шёлковым балдахином. Простыни смяты, подушки сбиты. На одной из подушек — длинный чёрный волос.
— Увёл! — застонал Жук. — Он увёл её!
Он вышел на крыльцо, шатаясь. Глаза его покраснели, грудь тяжело вздымалась, кровь билась в висках. Правая рука судорожно тискала рукоять кинжала.
— Он украл её! — прорычал Жук. — Похитил! Забрал мою…
Он не договорил. Муха не была его. Но это не имело значения. Имело значение только то, что мерзкий паук, чудовище, теперь держит невинную и доверчивую Муху в своём шёлковом замке. И она там… одна. Без защиты. Без него.
— Я спасу её, — сказал Жук. — Клянусь своим панцирем, я убью эту тварь и верну Муху.
Жук стоял на крыльце чужого теперь для него дома, сжимая в руке кремниевый кинжал. Его усики топорщились, желваки хрустели от ярости. «Прирежу на месте», — решил Жук. «Скажу, что оказал сопротивление при аресте».
Он направился в лесную чащу, туда, где заканчивалась Светлица и начиналась Межень. Между чёрных стволов мерцали серебряные нити.
— Муха, я иду! — крикнул он в пустоту.
Позади остался дом, превращённый паучьими руками в уютное гнёздышко. Но Жук чувствовал только горечь предательства и жар мести.
Глава 16
Тропа ярости
(Граница Светлицы и Межени. Сумерки)
Жук бежал.
Ветки хлестали по лицу, словно пытались выцарапать ему глаза, корни норовили заставить упасть, сломать ноги, вонзиться в плоть. Но он не сбавлял скорости.
— Держись, Муха, — хрипел Жук, перепрыгивая через гнилые пни.
Правая рука, дрожа, сжимала кинжал. Каждый удар сердца отдавался в висках. Перед глазами мелькали яркие картины, от которых подкашивались ноги.
Он не знал, почему его воображение рисует именно это. Может, проклятая рука посылала сигналы в мозг. Может, Ос подмешал что-то в тюремную похлёбку. А может, он всегда был таким, просто умело скрывал эту гниль внутри.
Перед глазами вставала Муха.
Она висела в серебряной паутине — голая, растрёпанная, с распухшими алыми губами. Её руки были раскинуты, запястья обмотаны шёлком, бёдра разведены. Жук видел её грудь, нежную, белую, с острыми красными вершинками, которые он столько лет угадывал под одеждой. Представив Муху в таком виде, так близко и так явно, Жук от неожиданности споткнулся и упал на тропинку. Но тут же с яростным рычание вскочил и побежал дальше.
Видение не прекращались. Над пленённой Мухой нависал Арахней, бледный, красивый, безжалостный, в своей чёрной рубахе, которая переливалась всеми цветами радуги на его узкой спине. Он водил длинными пальцами по её мягкому животу, спускался ниже, а Муха извивалась, пытаясь уйти от его безжалостных прикосновений.
— Помоги, — шептала она в видении. — Помоги, Жук, он сейчас высосёт всю мою кровь.
Паук не останавливался. Его длинные чёрные волосы скользили по её обнажённому телу. Арахней наклонялся к нежной шее Мухи и впивался. Не клыками, а губами, жадно, с причмокиванием. Звук повторялся, становился громче, ритмичнее. Муха билась в паутине, её ноги конвульсивно дёргались, и она издавала звуки, похожие на стоны, но не боли, нет, Жук отказывался верить, что это стоны удовольствия. Конечно, боли. Только боли!
— Я убью его, — прошипел Жук, отгоняя видение. — Вырежу сердце.
Но видение возвращалось, и теперь оно казалось возмутительно ярким и реальным. Муха и паук на кровати, которую Жук видел в её избе. Арахней двигается в ней медленно, смачно, а она обнимает его за шею, прижимает к себе, шепчет что-то нежное. Над ними колышется шёлковый балдахин, сползает от их движений, укутывает белым туманом…
— Это колдовство, — убеждал себя Жук. — Он опутал её магией. Она не по своей воле. Не по своей!
Он задыхался от злости и бежал ещё быстрее.
Он уже выучил этот путь. Тропа вилась между искривлённых деревьев, чьи ветви напоминали пальцы, жадно тянущиеся к его раскрасневшемуся лицу.
— Здесь была битва, — вспоминал Жук. — Я прорывался через паучков. Их было сотни. Тысячи.
Сейчас их тоже было много.
Маленькие стражи высыпали из-под листьев, из трещин в земле, из дупел деревьев. Их малахитовые глаза горели в сумерках как зелёные звёзды.
— Прочь с дороги! — заорал Жук, воинственно размахивая кинжалом.
Первый паучок лопнул под ударом. Второй. Третий. Их тельца взрывались серебряной слизью, пачкали его куртку, лицо, руки. Жук шёл напролом, не разбирая дороги.
— Вы не остановите меня! Я спасу её! — кричал он, топча хрустящие лапки и вдавливая в мох зелёные глаза.
Он не чувствовал ни боли, ни страха. Только жар в паху и холод в груди.
Он вылетел на поляну и остановился.
Перед ним стоял замок Арахнея, сотканный из тьмы и серебра. Тонкие башенки вздымались к сумрачному небу, окутанные шёлком. Овальный вход напоминал суженный зрачок, и этот зрачок угрожающе смотрел прямо на него.
— Выходи, злодей Арахней! — крикнул Жук, поднимая кинжал. — Я здесь!
Он вспомнил их первую встречу. Как вошёл в затканный шёлком зал, увидел бледного красавца в чёрном и вонзил нож ему в сердце. И как Арахней, вместо того чтобы упасть и захрипеть, как и положено нечисти, холодно улыбнулся, вытащил клинок из раны и вышвырнул Жука из замка одним движением, как нашкодившего щенка.
Он пришёл сюда позже, как только понял, что его рука излечилась и стала сильнее. Он попытался использовать эту новую силу против паука. Изрезал его плоть своими кинжалами. Но паук не стал жалобно скулить, не упал к ногам Жука, не истёк серебряной кровью. Посверкивая наглыми чёрными глазами, насмешливо ухмыляясь, он выпустил свои шёлковые нити и уполз в Светлицу. Уполз чтобы захватить его Муху.
— Ты унизил меня, — прошипел Жук, сжимая оружие. — Ты украл её. Теперь ты за всё заплатишь.
Он ринулся вперёд, раскидывая последних паучков у входа. Один уцепился за его штанину. Жук оторвал его и раздавил зубами. Сплюнул серебряную жижу.
— Муха! Я здесь!
Он ворвался в овальный вход.
Внутри было пусто.
Те же стены из шёлка, тот же пол, пружинящий под ногами. Серебряные нити, вплетённые в потолок, светились и пульсировали, как вены живого существа.
— Выходи, негодяй! — закричал Жук, крутя головой. — Выходи и прими смерть!
Он ожидал увидеть бледного Арахнея. Ожидал, что тот встанет посреди зала, сложив руки на груди, и будет смотреть своими пустыми глазами. Жук приготовился к битве. Он перехватил рукоять кинжала поудобнее. Рука дрожала. Холодное лезвие жаждало серебряной крови.
Но вместо Арахнея из серебристой полутени выступила она.
Паучиха.
Высокая, пышнотелая, с формами, которые не могла спрятать одежда. Чёрное шёлковое платье только делало их ещё более аппетитными. Глубокий вырез открывал полную грудь. Её волосы были такими же чёрными, как у Арахнея, но длинными, до пояса, с вплетёнными серебряными нитями. Её лицо было прекрасным — с мягкими скулами, алыми губами и глазами, которые горели малахитовым огнём, как у паучков-стражей, только в сотню раз ярче.