"Фантастика 2026-208". Компиляция. Книги 1-28 (СИ), стр. 555
Третьего пальца Дамир Тагирович загибать не стал: оказалось незачем.
— И взяли тебя совершенно случайно, — дополнил безымянный полицейский. — Как любят выражаться в этой среде, «по беспределу». Скоро, наверное, разберутся и выпустят: по крайней мере, ты должен уверенно транслировать именно эту мысль.
— Давай повторим, — предложил егерь, — основы. Пузырь — если мы правильно поняли, кто это такой вообще — попадет в камеру почти сразу после тебя, минут через двадцать.
— Лучше через полчаса, — попросил я. — На всякий случай.
— Хорошо, через тридцать, — согласился капитан. — Тебе надо будет его разговорить. Даже не то важно, что он будет тебе отвечать — или говорить сам…
— Важно ведь не «что», — я кивнул, — а «как». Я вас услышал, я вас понял… Да и сам далеко не дурак.
— Подход?
— Он курит, — свою роль я помнил досконально. — И при нем не будет сигарет.
— Организуем, — не в первый раз пообещал майор. — В смысле, не будет.
— Значит, я…
[От героя. Чуть позже, в камере.]
В камеру вошел просто — даже как-то буднично. Поздоровался так, как принято на казанских улицах, спокойно прошел к незанятой нижней — других в камере не было — койке, уселся, поставил узел с вещами рядом с собой.
Прошел процедуру опознания — не имевшую ничего общего с той, что муссировалась молвой народной. Просто представился, просто выслушал ответные представления. Приготовился скучать: не получилось. Не с моим счастьем.
— Слышь, братан, — пересел на свободную койку — прямо напротив моей, и, получается, меня самого, — один из местных временных насельцев, шебутного вида мелкий человек. — А ты в натуре тролль? — и, агрессивно, — А чо лысый?
— Меня, так-то, Иваном зовут, — с деланной неохотой откликнулся я. — Представлялся же.
— Мало ли, чо каво, — ответил агрессор. — Представился он. А вот общество интересуется!
— Ты, что ли, — смерил я человечка долгим взглядом, — общество? В упор не наблюдаю.
Это, конечно, был выход из образа.
[От героя. Оперативная ретроспектива.]
— Главное, Ваня, помнить: образ твой — он, как бы, временный и не совсем настоящий. Если дело дойдет до наезда, обостряй, бей первым! За последствия можешь не опасаться, — напутствовал меня чуть раньше капитан, и коллежский асессор согласно кивал тому в такт.
— За любые последствия? А если я кого-нибудь, ну, например, убью насмерть?
— Если не путем мерзостного чернокнижия, — неопределенно повел рукой Кацман, — то ответ будет один: «а чего они первые лезут?»
[От героя. Снова камера.]
— Опа, — почти обрадовался сокамерник. — А ты борзый! Пацаны, — это уже к остальным, — у нас тут борзый, в натуре!
— Рафик, ты бы унялся, а? — предложил черный урук, до того смотревший в окно сквозь решетку и удивительно прозрачное — видимо, чистое — стекло. — Ты, Ваня, — это уже мне. Надо же, и имя запомнил, — не ведись. А то будет драка, кому-нибудь сломают руку или ногу. А Рафик — он чего, он не виноватый.
Слушайте, ну это даже не смешно.
Типичный такой «развод третьего»: такое бытовало и в старинных острогах, и на почти современной каторге. Если вам кажется, что в «злого и доброго» умеют играть только милиционеры, то есть, конечно, полицейские, вам так кажется зря.
Некоторый подобный опыт у меня имелся.
Хорошо: не совсем уже у меня, но у того, кем я совсем недавно был — в другом теле, в ином мире.
Жители той России, что стала — после революции — Советским Союзом, категорически не рекомендовали зарекаться от сумы и тюрьмы! Я и не зарекался, и правильно делал. Сиживать приходилось в ранешних острогах — когда те только-только стали из пограничных крепостей разновидностью тюрем, и в более поздних полицейских застенках, и даже как-то сходить по этапу на каторгу… Об этом я расскажу после, если придет настроение. Уточню: скорее всего, не придет.
Народная власть, правда, никакого желания сунуть меня за решетку не проявляла — ни разу! Поэтому можно считать, что опыт у меня имелся давно и не такой.
Что же до развода, то делается это так.
Сначала я, ободренный поддержкой «доброго», делаю «злому» что-то нехорошее. Например, бью того по лицу, сломав нос или оставив перспективный синяк.
Сразу после этого выясняется, что «уняться» — это одно, нанести же увечья реальному пацану — совершенно другое. В дело сразу вступают другие участники схемы — даже не принимавшие в той участия с самого начала.
В итоге, тот самый «борзый» — то есть, я сам, становится жертвой и добычей: лишившись всего ценного, а также изрядной толики здоровья.
Нет, это все делается не ради отчуждения ценного имущества: пацаны так самоутверждаются, а также — борются, по мере сил, с одолевающей скукой.
Принимать участия в подобных забавах мне не хотелось, да и искомый Пузырь должен был появиться с минуты на минуту, поэтому я, что называется, решил «сломать пацанам схему». Начал — со слишком, на мой взгляд, прямого носа человека-агрессора.
Прямой удар открытой ладонью — самый простой, только очень резкий.
— Аааа, ять! — завыл «злой». — Пацады, од бде нос слобал!
Урук, несмотря на габариты, не медлил: вскочил, кинулся ко мне — прямо через ряд коек, перепрыгнув на ходу ближайшую.
Шкаф большой, падает громко…
Подсечка — прямо из положения сидя, элегантный пинок вдогон. Землистого цвета лоб встретился со стальной опорой кровати, орк хрюкнул и затих.
— Эээ… — неопределенно высказался кто-то из оставшихся — числом пятеро — сокамерников. — Ну это…
— Скользко тут, — шаркнул я подошвой по совершенно сухому бетонному полу. — Мудрено ли подскользнуться, если пол недавно мыт? Я, кстати, Индеец, — решил прояснить ситуацию. — Хожу под Гил-Гэладом. Еще вопросы?
— Не, в натуре, никаких, — согласился новый собеседник: рыжей масти гном. — Крыша у тебя авторитетная.
Я нехорошо улыбнулся: о такой проверке я уже знал, причем даже не от полицейского или егеря, а прямо из практики уличного общения.
— У чертей, — сказал, глядя гному прямо в глаза, — крыша. У пацанов — поддержка. Или претензии?
— Никаких, — снова открестился кхазад.
У местных сотрудников — те контролировали доставку двоих пострадавших от санитарной гигиены в лазарет — тоже не возникло ни претензий, ни вопросов.
И во второй раз заскучать мне не удалось тоже: в камеру запустили Пузыря.
Вживую тот оказался не очень похож на себя же, увиденного умершим лаэгрим: узнаваемые черты лица, общая округлость организма, но и только. Встретил был на улице — нипочем бы не признал, особенно мельком и на ходу.
Новый сокамерник представился: все, как и в моем случае, только попробовать обидеть того было уже некому — не считая, конечно, вашего покорного слуги. Я так поступать не стал — решил просто поговорить. Важно ведь не «что», а «как»…
— За что тебя, братан? — проявил я участие, протянув новому сокамернику сигарету.
— Ни за что, — курево Пузырь принял с благодарностью, но осмотрелся нервно, обратив особое внимание на темную густую жидкость, капнувшую пару раз из разбитого носа невиноватого Рафика. Та, отчего-то, не особенно стремилась сворачиваться и застывать.
— Здесь все, — проявил я участие, — ни за что. Но вот тебя — ни за что конкретно?
— Да чо ты пристал! — вдруг взъярился вопрошаемый. — Какого гуля тебе надо?
— Нельзя так с людьми разговаривать, — давешний рыжий кхазад оказался рядом почти незаметно — для Пузыря, конечно. — Всякое бывает.
— Да ты знаешь, кто я ваще? — не остался в долгу толстяк.
— Чего тут знать-то? — спокойно ответил я, перехватив инициативу у гнома — очевидным образом, желающего развлечься. — Ты — Пузырь. Сам не при делах, но общаешься с Зур-Урамовскими. Темы мутишь. Пытаешься. Или я не прав?
Я, кажется, понял, почему этого мужика назвали Пузырем: ни разу ни до того, ни после, мне не удавалось увидеть, как кто-то большой и шарообразный становится маленьким и почти плоским — в смысле больше моральном, но все же! Пузырь, получается, сдулся.