Наследие (СИ), стр. 50

И тут Гордей наконец заметил девушек.

Они стояли у меня за спиной, чуть в стороне, у стены прачечной. Сначала Гордей смотрел только на меня, но теперь его взгляд скользнул мне за плечо. Остановился. Застыл и поменялся.

— Оп-па, — сказал он медленно. — А это еще что?

Савка и Пашка повернулись. Тоже увидели и тоже застыли.

— С тобой, что ли, Демидов? — Гордей прищурился. Оглядел Аню. С головы до ног, долго и медленно, задерживая взгляд там, где задерживать не следовало. Потом Лену. Так же. — Где таких подобрал? На каком базаре? Или тоже беглые? С южной половины, что ли? Я вас не видал. Новенькие?

Аня побледнела, а Лена, наоборот, вспыхнула. Обе ничего не сказали.

— Да ладно, — протянул Пашка. — Какие ж они южные. Южные все в форме, а эти в обносках. Видимо с ним шлялись.

— Слободские, — повторил Гордей задумчиво и ухмыльнулся. Пошло, нехорошо. — Слободские, значит. Так это даже лучше. Слободских никто не хватится.

Он шагнул мимо меня к девушкам.

— Слышь, Пустышка. Ты начинай пилить, а мы с твоими подружками по замку прогуляемся. Покажем им тут все. На северной половине. — Он протянул мясистую руку к Ане. — Иди сюда, слободская, не бойся. Я знаешь ли барон и ласковый…

Я поднял правую руку. Ладонью вверх. Как Савка минуту назад.

И зажег огонь. Не то маленькое недоразумение, а полноценный огненный шар размером сантиметров в пятьдесят.

Он вспыхнул над моей ладонью мгновенно, с глухим ревом. Воздух вокруг меня задрожал и поплыл. С крыши дровяника, под которым я стоял, потекли струйки пара — тес которым была на крыше, высыхал прямо на глазах. В трех шагах от шара стало жарко, как у раскаленной печи и от стены прачечной полыхнуло отраженным жаром.

Гордей застыл. С протянутой к Ане рукой, с открытым ртом, с огрызком печеного яблока в пальцах. Огонь отражался в его маленьких глазках, двумя крохотными солнцами.

Савка и Пашка попятились. Оба одновременно. Савка споткнулся о чурбак и сел в опилки. Мальчишка у козел уронил пилу.

Я подержал шар секунду. Две. Три. Потом сказал, совершенно спокойно, даже не повышая голоса. Перекричать рев огня не пытался, но меня услышали все.

— Руку убери, Гордей.

Гордей убрал. Медленно. Как убирают руку от ядовитой змеи.

— Отойди от нее.

Он отошел. На шаг. На три. Уперся спиной в козлы и чуть не опрокинул их.

— Ты… — выдавил он. Голос у него сорвался в писк. — Ты… Это… Ты чего…

— Что «чего»?

— Ты… маг⁈

— Маг, — согласился я.

Я свел пальцы. Шар сжался, свернулся в кулак, ушел в ладонь и погас. Осталась только волна горячего воздуха. Она медленно, нехотя расплылась над двором. Пахло паленым деревом и горячим камнем. Где-то высоко над нами, в лесу, испуганно заорала сорока.

Гордей смотрел на мою ладонь. Смотрел так, будто там до сих пор горел огонь.

— Но… Но…

Я посмотрел на него приподняв бровь, и он осекся. Повернулся к мальчишке у козел. Он стоял, вжав голову в плечи, белый как полотно, и смотрел на меня.

— Тебя как зовут? — спросил я.

— Ки… Кирилл. Кнопкин.

— Кнопкин? — переспросил я узнавая. — Это тебя наверху Полозов локтем гонял?

— Меня, — прошептал Кнопкин.

— А пилить тебя кто поставил? Воспитатель?

Кнопкин посмотрел на Гордея. На близнецов. Снова на меня, и молча покачал головой.

— Они, — сказал он еле слышно. — Сказали, если не распилю все до ужина, они меня… — Он замолчал.

— За что?

— За то, что я им свою кашу не отдал. — Кнопкин шмыгнул носом. — Утром. С маслом. Я не думал… ее много и можно добавки попросить…

Я посмотрел на Гордея. Толбузин молча смотрел в землю.

— Вот что, — сказал я. — Ты, я так понимаю, тут главный. Сам сказал.

Гордей продолжал молчать.

— Ну вот. Раз ты тут главный, значит, и пилить тебе. — Я кивнул на козлы, на пилу, на штабель бревен под навесом. — Это бревно и еще девять. До ужина. Вдвоем с Савкой, а Пашка будет складывать. Кнопкин, иди, готовься к ужину и кашу свою больше никому не отдавай. Ни утром, ни вечером.

Кнопкин посмотрел на меня. На Гордея. Снова на меня.

— Иди, иди, — поторопил я.

Он пошел. Сначала медленно, оглядываясь, потом быстрее, потом совсем бегом. Пока не исчез за углом прачечной.

Толбузин поднял пилу. Медленно, неуклюже, как во сне. Посмотрел на нее. Савка выбрался из опилок, подошел и взялся за вторую ручку, не глядя ни на меня, ни на брата, ни на Гордея.

— А если… — начал Гордей хрипло. — А если не допилим?

— Допилите, — ласково сказал я.

— А если воспитатели?..

— Воспитателям скажете, что сами вызвались. Из любви к труду. — Я усмехнулся. — И еще, Толбузин. Слушай внимательно. Повторять не буду. Если я узнаю, что ты кого-то из младших тронешь… Хоть Кнопкина, хоть Звягина с четвертого этажа, хоть кого. Если ты у кого-то отберешь еду, или поставишь пилить, или пообещаешь, не дай древние, прогулять кого по северной половине… Я приду. Снова.

Гордей молчал. Только сжимал ручку пилы так, что побелели костяшки.

— Ты меня понял?

— Понял, — выдавил он.

— Савка?

— Понял, — пискнул Савка.

— Пашка?

— Понял! — выкрикнул Пашка от стены.

— Вот и хорошо.

Я повернулся к девушкам.

— Пошли отсюда.

Глава 24

Резников вышел из замка через полтора часа. Ровно через полтора, как и обещал. Он вышел на крыльцо вместе с Бергом, который был бледен и сосредоточен. Резников под мышкой нес кожаную папку, толстую, туго набитую и перетянутую ремнем. Нес ее так, как носят вещь, которую очень не хочется потерять. Женщина с ключами на поясе стояла позади, в дверях.

Резников спустился с крыльца, кивнул нам. Подошел и посмотрел мне в лицо. Внимательно. Потом в сторону, туда, где за прачечной ровно и упорно визжала пила. Хмыкнул и бросил:

— Рассказывай, отрок.

Ну я и рассказал. Такую заразу надо давить в корне, а я сильно сомневался, что мой приказ подействует на этих придурков надолго. Я уеду, день-два они будут помнить, а потом все начнется по новой.

Резников слушал, не перебивая. Когда я закончил, он повернулся к Бергу.

— Игнатий Львович. Вы слышали?

Берг слышал. Лицо у него стало растерянным и виноватым.

— Барон Толбузин, — сказал он помрачнев. — Да. Я… знаю. Наслышан. Но не думал, что… С ним тяжело. Старый порядок, знаете ли. Мы его отменили, а они его… переняли. На свой лад.

— Знаю, — сказал Резников. — Так всегда бывает. Плеть отменили, а задница, которая к ней привыкла, никуда не делась. — Он помолчал. — Займитесь, пожалуйста. Кнопкина переведите на третий этаж, поближе к воспитателям. Толбузина отдайте Полозову, пусть фехтует. Каждый день, по два часа, до седьмого пота. Ему силу девать некуда? Вот пусть девает в зале, а не на дровяном складе.

— Слушаюсь, — сказал Берг и, помедлив, посмотрел на меня. Посмотрел иначе, чем полтора часа назад. Не мимо — глаза в глаза.

Похоже знает кто я. Резников рассказал или догадался… Но смотрел проницательно и с каким-то виноватым видом.

Берг так ничего и не сказал. Только чуть заметно поклонился.

Обратно ехали молча. Лес обступил нас снова и на поворотах опять открывался чудесный вид на город, на реку и мост. Но никто больше не ахал. Аня сидела, прижавшись ко мне плечом, и смотрела куда-то в одну точку. Лена смотрела на Резникова. Вернее, на папку у него на коленях. Так же, как и я.

Архимаг сидел молча и делал вид, что не замечает наших взглядов. Хотя может действительно не замечал, сидя с задумчивым видом и прикрыв глаза. Глядя на него, у меня к самому, стала медленно подкрадываться осоловелость. Уж больно дорога была спокойной и легкое, неспешное покачивание коляски вызывало зевоту.

— А вот скажи мне отрок, — внезапно открыл глаза Резников. — Ты знал Владимира Алферова?

Память мне мгновенно показало картинку с площади перед мэрией в день испытания. Площадь рукоплескала Ивану Бойко земляному магу первого ранга из простолюдинов, и, тринадцатилетнему Владимиру Алферову из сиротского дома — магу огня.