Микробиолог. Спасти Ленинград (СИ), стр. 39
Где-то там, в недрах обкома партии, лежали теперь два письма.
В одном предлагалось сосредоточить силы, специалистов и оборудование, получить фонды и лимиты, создать нормальную опытную установку и на ней отработать технологию.
В другом — ничего не ждать, использовать то, что уже имелось под рукой, строить сразу в нескольких местах и приспосабливать технологию к оборудованию, а не подбирать идеальный набор приборов и аппаратов.
Кто из нас победит, я не знал, да и не в «победе» тут было дело; потому что по хорошему-то победить должны были мы оба, а в конечном итоге — Ленинград.
Шорников действительно строил хорошую установку; мы действительно пытались строить быстро.
Городу нужны были и отработанная технология, и десятки примитивных производств — вот только объяснить это людям, привыкшим выбирать один правильный путь, могло оказаться труднее, чем вырастить дрожжи на опилках.
А фронт тем временем приближался.
Вот появились в сводках Шауляйское, Виленское и Барановическое направления; появились и точас исчезли. Возникло Минское, затем Бобруйское и Двинское; а затем и Минск исчез, зато заговорили о Борисовском и Слуцком.
Я механически фиксировал это в сознании; вчитываться в газетные строчки времени не оставалось.
Город продолжал жить — ходили трамваи, работали магазины. Люди стояли в очередях, спешили на работу, уезжали на строительство оборонительных рубежей. Институт совсем опустел, остались только мы — группа Шаркова, и в немногих незапертых лабораториях работа по-прежнему кипела.
Установка наша обретала «человеческий облик», как одобрительно выразился Василий Иванович.
Ступин, словно старьевщик, собирал по всему институту всё, что мог — мы ладили второй агрегат, чуть ли не из старых бочек.
Лене я передал отбор облучённых ультрафиолетом колонии, поддержание посевного материала и координацию с Валей и Николаем.
Я пытался одновременно следить за установкой, писать планы опытов для трёх площадок и понять, откуда мы возьмём серную кислоту, когда закончатся имевшиеся запасы — потому что письмо Шаркова на её счёт так и кануло где-то в недрах Главка.
А третьего июля в 6.30 утра начал выступать Сталин.
Самого этого выступления я не слышал.
В половине седьмого я уже спешил на работу, думая о насосах, пене в ферментёре и прочих сугубо специальных вещах; а сами дни уже настолько слились у меня в единую карусель, что я не помнил уже толком, какое сегодня число.
Уже в институте меня поймала Лена. Глаза у неё были что твои чайные блюдца.
— Саш, ты слышал? Слышал⁈
— Чего слышал? Ничего я не слышал, я на работу ехал!..
— Ну ты что!.. Товарищ Сталин выступал! По радио!..
И только тут я вспомнил — сегодня же третье июля. Ну, конечно…
— «Братья и сёстры» сказал, — частила Лена, захлёбываясь. — Представляешь? И ещё «друзья мои».
Мимо наш прошагал Василий Иванович Шарков — да, он теперь точно тут жил, прямо на работе…
— Не в «братьях и сёстрах» дело, товарищи, — бросил он, не останавливаясь. — Вы послушайте, что дальше там было.
— А что дальше? — Лена посмотрела ему вслед с недоумением. Она не поняла, но я понял — и даже больше того, что имел в виду Шарков.
Я слышал эту речь в другой жизни, читал её текст, видел кадры кинохроники. Знал эти слова о смертельной опасности, нависшей над страной. О том, что «гитлеровским войскам удалось захватить Литву, значительную часть Латвии, западную часть Белоруссии, часть Западной Украины». Тогда это была история, а теперь — сводка последних дней.
«Что дальше?», спрашивает Лена.
Скоро узнаем.
И тут кто-то крикнул из коридора:
— Сталин говорит!
Речь повторяли; работа остановилась сама собой.
Люди оставшеся в институте группы Шаркова выходили из лабораторий и кабинетов, собираясь в фойе у входа, где висела чёрная тарелка репродуктора. Кто-то остановился прямо на лестнице, кто-то подошёл ближе; появился Шарков, за ним следом и Клим Петельников. Ступин вытер руки о фартук и встал у стены.
В репродукторе зашипело, а потом раздался так хорошо знакомый голос:
— Товарищи! Граждане! Братья и сёстры!..
Я почти не слушал слова, я их знал. Я смотрел на застывших рядом со мною людей. Вот Лена, непривычно тихая, опять поправляет без конца причёску, заправляя локон за ухо, хотя он и так лежит идеально.
Мастер Макар Егорович медленно снимает кепку, мнёт в могучем кулаке.
Василий Иванович Шарков замер, подобно изваянию, и лицо у него сделалось отрешённое, почти что мёртвое — он, видать, куда лучше многих умел читать между строк — или слышать между фраз — сталинской речи.
Клим Петельников не сводил взгляд с репродуктора, словно ожидая, что товарищ Сталин вот-вот появится из него собственной персоной.
Все молчали. Ни слова, ни звука, ни кашля, не перешёптываний.
Вот прозвучало про захваченные территории, и кто-то тяжело вздохнул.
Вот — про опасность, нависшую над Родиной.
Вот — о необходимости перестроить всю работу на военный лад.
Для меня всё это давно стало историей. Огромной, страшной, разложенной по годам, месяцам, операциям, фронтам, но историей.
А теперь эта история ожила и происходила прямо сейчас.
Прозвучало завершающее — «все силы народа — на разгром врага!», «вперёд, за нашу победу!» и репродуктор снова зашипел.
Несколько секунд никто не двигался.
А потом Макар Егорович Ступин надел кепку, хмыкнул, и сказал вслух:
— Ну что, Александр Сергеевич, пошли насос чинить. Время, видать, совсем вышло.
«Время, видать, совсем вышло».
И все его поняли.
Люди начали медленно расходиться, возвращаясь в лаборатории, к приборам и незаконченным опытам.
Мы тоже вернулись — к нашим насосам, дрожжам, ферментёру, зловредной пене и серной кислоте, запас которой неумолимо таял.
А на следующее утро в сводках впервые появилось Островское направление.
Глава 21
Первые несколько дней я радовался тому, что дрожжи у нас вообще растут, а потом…
Потом я начал считать и радости у меня поубавилось. Выход дрожжевой массы мы давали, но недостаточно. Установка наша меня более не устраивала.
Нет, работала она вполне исправно, особенно после того, как Макар Егорович Ступин оживил-таки насос. Мы грузили опилки в автоклав, опрыскивали кислотой, потом варили их, получившийся гидролизат сливали, нейтрализовали, фильтровали, подавали в ферментёр, выращивали дрожжи.
Потом всё останавливали, отбирали культуру, освобождали аппарат, заливали новую порцию сусла, засевали, и всё начиналось сначала.
Ничего иного примитивная установка наша и дать не могла.
Именно так так и будут работать установки Шаркова в настоящую блокаду, будучи собраны из всего, что окажется под рукой.
Но я-то был из другого времени; и потому я сказал себе — не годится.
Макар Егорыч оторвался от верстака.
— Ты, Александр Сергеевич, угомона не знаешь. Насос работает? — работает. Дрожжи эти твои растут? — растут. Так чего ж ещё надобно-то?
— Чтобы они росли всё время, понимаете, Макар Егорович?
Тот наморщил лоб.
— А сейчас чего делают?
— Тоже растут. Да только с перерывами — как нарастут, мы их собираем, аппарат моем, новую порцию заливаем, засев вносим и сидим ждём, пока они снова разрастутся. Время теряем; а этого нам никак нельзя допустить.
— И чего ж делать-то?
Я разложил на столе схему.
— Вторую установку собирать станем. Только уже несколько иную. По правилам.
— Так ты ж сам говорил, что у нас безо всяких правил и в том сила!
— Говорил. Говорил, что работать будем на любых бочках и чанах, какие только найдём. Понадобится — и паровой котел приспособим.
— Ой, трудно… — старый мастер принял слова мои всерьёз.
— Ничего, автоклавов у нас теперь хватает. Вот смотрите, Макар Егорович, вот тут у нас будет грязная часть — опилки, кислота, автоклав. Потом нейтрализация, гипс, всё ненужное отфильтровываем. А дальше начинается чистая часть — только трубы, только насосы, никаких вёдер, иначе плесенью зарастём. На воздухозаборник фильтр поставим, пусть и самый простой, ватный. Два бака рядом — в одном сусло готовим, из другого подаём. А потом самое главное — заполняем дрожжевой чан, вносим хороший засев, даём дрожжам разрастись, а потом сливаем только четверть культуры. Столько же свежего сусла заливаем — и так далее.