Дон Кихот. Часть I, стр. 2

Самый известный во всем мире испанский поэт – Федерико Гарсиа Лорка (1898–1936) – не написал об авторе «Дон Кихота» ни стихов, ни статей. Но он неоднократно говорил о своем великом соотечественнике в газетных интервью. Вот несколько примеров.

«Как грандиозен дуэнде Сервантеса!»

Здесь нужно вспомнить: «дуэнде» было для Лорки одним из важнейших слов. Для него оно значило: «творящий дух, искра божья».

Когда Лорка возглавил студенческий передвижной театр «Ла Баррака», то поставил несколько пьес Сервантеса. И с почти детским удивлением и радостью восклицал:

«Насколько современны мудрость, изящество и динамичность интермедий Сервантеса!»

И наконец – как поэт о поэте:

«Я погружен в стихи Сервантеса…»

Лорка был расстрелян франкистами.

Его друг, поэт Луис Сернуда (1902–1963), пережил испанскую войну. После поражения республиканцев он покинул родину, уехал в Мексику. Незадолго до смерти Сернуда написал стихотворение, в котором обращался из-за океана к своему знакомому, живущему в Испании, где у власти еще был Франсиско Франко:

Так или иначе испанские поэты, люди не от мира сего, как и сам Дон Кихот, ощущали себя потомками сервантесовского героя. Хосе Морено Вилья (1887–1955) написал большое стихотворение, которое назвал «Внук Дон Кихота». Приведем концовку этого произведения: «внук» говорит «своему деду»:

Но больше всего стихов о героях сервантесовского романа написал Мигель де Унамуно (1864–1936), поэт, прозаик, эссеист, философ. Тот, о ком Антонио Мачадо сказал: «Великий ибериец, благодаря которому современная Испания возвышена в мире».

В домашней библиотеке семьи Унамуно было старинное издание «Дон Кихота» с иллюстрациями. И Мигель в еще совсем нежном возрасте любил рассматривать эти иллюстрации, а заодно, разумеется, прочитывал текст. Повзрослев, Мигель де Унамуно стал страстным сервантистом. Стихи и статьи о героях Сервантеса он писал всю свою сознательную жизнь. В 1905 году, когда отмечали трехсотлетие выхода в свет первого тома «Дон Кихота», Унамуно издал одну из самых оригинальных сервантесоведческих книг «Житие Дон Кихота и Санчо» (на русском языке она – в переводе А. Косс и С. Николаевой – опубликована в 2002 году). Для Унамуно реальность романа стала самой доподлинной реальностью. «Сервантес открывает нам то, что мы могли бы обозначить как объективность существования, – а «существовать» – это «быть сущим», то есть «пребывать в реальности» Дон Кихота и Санчо».

Но вернемся к стихам Мигеля де Унамуно. Приведем одно из них – о детском восприятии «Дон Кихота» (создано в 1928 году):

Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский

Посвящение

Герцогу Бехарскому, маркизу Хибралеонскому, графу Беналькасарскому и Баньяресскому, виконту Алькосерскому, сеньору Капильясскому, Курьельскому и Бургильосскому

Ввиду того что Вы, Ваша Светлость, принадлежа к числу вельмож, столь склонных поощрять изящные искусства, оказываете радушный и почетный прием всякого рода книгам, наипаче же таким, которые по своему благородству не унижаются до своекорыстного угождения черни, положил я выдать в свет «Хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского» под защитой достославного имени Вашей Светлости и ныне, с тою почтительностью, какую внушает мне Ваше величие, молю Вас принять его под милостивое свое покровительство, дабы, хотя и лишенный драгоценных украшений изящества и учености, обычно составляющих убранство произведений, выходящих из-под пера людей просвещенных, дерзнул он под сенью Вашей Светлости бесстрашно предстать на суд тех, кто, выходя за пределы собственного невежества, имеет обыкновение при разборе чужих трудов выносить не столько справедливый, сколько суровый приговор, – Вы же, Ваша Светлость, вперив очи мудрости своей в мои благие намерения, надеюсь, не отвергнете столь слабого изъявления нижайшей моей преданности.

Пролог

Досужий читатель! Ты и без клятвы можешь поверить, как хотелось бы мне, чтобы эта книга, плод моего разумения, являла собою верх красоты, изящества и глубокомыслия. Но отменить закон природы, согласно которому всякое живое существо порождает себе подобное, не в моей власти. А когда так, то что же иное мог породить бесплодный мой и неразвитый ум, если не повесть о костлявом, тощем, взбалмошном сыне, полном самых неожиданных мыслей, доселе никому не приходивших в голову, – словом, о таком, какого только и можно было породить в темнице, местопребывании всякого рода помех, обиталище одних лишь унылых звуков? Тихий уголок, покой, приветные долины, безоблачные небеса, журчащие ручьи, умиротворенный дух – вот что способно оплодотворить самую бесплодную музу и благодаря чему ее потомство, едва появившись на свет, преисполняет его восторгом и удивлением. Случается иной раз, что у кого-нибудь родится безобразный и нескладный сын, однако же любовь спешит наложить повязку на глаза отца, и он не только не замечает его недостатков, но, напротив того, в самых этих недостатках находит нечто остроумное и привлекательное и в разговоре с друзьями выдает их за образец сметливости и грации. Я же только считаюсь отцом Дон Кихота – на самом деле я его отчим, и я не собираюсь идти проторенной дорогой и, как это делают иные, почти со слезами на глазах умолять тебя, дражайший читатель, простить моему детищу его недостатки или же посмотреть на них сквозь пальцы: ведь ты ему не родня и не друг, в твоем теле есть душа, воля у тебя столь же свободна, как у всякого многоопытного мужа, у себя дома ты так же властен распоряжаться, как король властен установить любой налог, и тебе должна быть известна поговорка: «Дай накроюсь моим плащом – тогда я расправлюсь и с королем». Все это избавляет тебя от необходимости льстить моему герою и освобождает от каких бы то ни было обязательств, – следственно, ты можешь говорить об этой истории все, что тебе вздумается, не боясь, что тебя осудят, если ты станешь хулить ее, или же наградят, если похвалишь.

Единственно, чего бы я желал, это чтобы она предстала пред тобой ничем не запятнанная и нагая, не украшенная ни прологом, ни бесчисленным множеством неизменных сонетов, эпиграмм и похвальных стихов, коими обыкновенно открывается у нас книга. Должен сознаться, что хотя я потратил на свою книгу немало труда, однако ж еще труднее было мне сочинить это самое предисловие, которое тебе предстоит прочесть. Много раз брался я за перо и много раз бросал, ибо не знал, о чем писать; но вот однажды, когда я, расстелив перед собой лист бумаги, заложив перо за ухо, облокотившись на письменный стол и подперев щеку ладонью, пребывал в нерешительности, ко мне зашел невзначай мой приятель, человек остроумный и здравомыслящий, и, видя, что я погружен в раздумье, осведомился о причине моей озабоченности, – я же, вовсе не намереваясь скрывать ее от моего друга, сказал, что обдумываю пролог к истории Дон Кихота, что у меня ничего не выходит и что из-за этого пролога у меня даже пропало желание выдать в свет книгу о подвигах столь благородного рыцаря.