Долгие годы детства, отрочества и юности Всеслава Тумакова, стр. 6

Самый крупный литературный позор я пережил во время празднования Верочкиного столетия. Я тогда уже учился в Англии, и мы долго и нудно проходили «Короля Лира». Вера стала пытать меня, как звали его дочерей, шута, главного плохиша и т. д. Я считал, что король Лир – полный идиот, и постарался как можно быстрее забыть историю про глупого короля, и вдруг пришлось сдавать экзамен любительнице творчества Шекспира – моей столетней прабабушке. Я отшучивался как мог, мама бросала на меня укоризненные взгляды, а папа начинал сожалеть о потраченных на мое образование средствах. На сей раз мое блестящее чувство юмора меня подвело.

Верин юбилей мы праздновали в Кратово на папиной даче, доставшейся ему в наследство. Здесь я провел много счастливых летних сезонов. В тот чудесный августовский день я и предположить не мог, что вижу прабабушку в последний раз, что вместе с ее уходом уйдет в прошлое и беззаботный кратовский период жизни.

Самовар баронессы фон Мекк

Мне еще и полгода не исполнилось, еще снег на улицах Москвы не истаял, а меня с Манечкой перевезли на дачу в Кратово – мол, малышу надобен свежий воздух. Только про элементарные удобства мои дражайшие родственнички как-то подзабыли: ни тебе канализации, ни телефона, ни водопровода, ни нормального отопления. Газ привозили в огромном баллоне, которого с трудом хватало на месяц. Вода добывалась из колодца во дворе. Деревянное строение типа сортир с выгребной ямой пряталось за гаражом, где складировались дрова для печки и хранился всяческий хлам. Огромная печь занимала полкухни и обогревала хозяйскую половину дома из двух комнат и летней застекленной терраски. Вторая половина, летняя, сдавалась. Как известно, любой дом требует ухода и затрат. За полученные от дачников деньги производился необходимый срочно требовавшийся ремонт: то крыша течет, то забор падает… Только через несколько лет путем невероятных усилий удалось провести стационарный газ. Он позволил установить котел и обезобразить дом страшными трубами и батареями. Шпарили эти гофрированные железяки с таким пылом, что в доме нечем было дышать, хотя паровой газовый дракон и работал на минимальную мощность. В колодец удалось опустить насос, который беспрерывно ломался, но все же иногда качал воду.

Несмотря на все бытовые трудности, свежий воздух делал свое дело – я крепчал день ото дня. Практически минуя сидячий период, я, держась за перекладины кроватки, встал на ножки. Зубы полезли как грибы в теплую погоду после дождя. Я стал выразительно мычать и громкими воплями напоминал, что надолго нельзя оставлять меня в одиночестве. Думаю, в эти первые месяцы нашей с Маней жизни в Кратово она вспомнила свое давнее деревенское житье-бытье, когда и печь истопи, и воды наноси, и в избе прибери, и еду приготовь, и попу ребенку подотри, и… Трудности быта Маню не пугали, потому что она была единовластной хозяйкой в доме и я полностью ей принадлежал. Мама старалась приезжать как можно чаще, хотя и вышла на работу. Она появлялась к вечеру с сумками, полными продуктов, и мы с ней прекрасно проводили время. У меня чесались десны, и я все время мусолил сушки. Особенно мне нравились «челночки» – продолговатенькие такие, не очень жесткие и сытные. По воскресеньям появлялся папа с полным багажником всего самого необходимого. Каким-то образом за неделю мы с Маней уничтожали все запасы, особенно быстро исчезали мясо и туалетная бумага. Мыши, что ли, ее ели…

Папа брал меня на руки и подбрасывал вверх под Манины причитания: «Осторожно, не урони!» Я от страха и радости повизгивал. Но больше всего мне нравилось сидеть у папы на коленях за рулем «Жигулей», когда он напевал: «Крепче за баранку держись, малыш». Может быть, поэтому я и полюбил авто с младенчества. Пока родители исполняли вокруг меня воскресный танец, Манечка готовила обед выходного дня. Как правило, это были борщ и котлетки с картофельным пюре. За столом Маня с умилением наблюдала, как папуля поглощает котлеты. Она грустно вздыхала: «Вот если бы Всеславик так кушал…» Рано утром в понедельник папа «делал мне козу» и отбывал в Москву работу работать, до следующего воскресенья.

Ездить на дачу и с дачи на личном транспорте было не намного быстрее, чем на общественном. Мама тратила на дорогу от одного порога до другого всего 102 минуты. В иерархии подмосковных отдыхательных мест наше Кратово, как и все направление Рязанской жэдэ, неплохо котировалось. Летом повышенным спросом пользовалась Малаховка, от нее с небольшим отрывом шли станции Ильинская, Быково, Отдых, 42 км, ну и наше Кратово. Таковым оно стало в 1930 году, когда советское правительство решило посмертно отблагодарить большевика Ивана Крата за всё хорошее, что он успел сделать.

До переименования это был дачный поселок Прозоровский. Основал его в 1899 году тогдашний владелец здешних земель Прозоровский-Голицын. Через десять лет богатенький барон фон Мекк перекупил поселок. Начитавшись Чехова, барон вознамерился посрамить торгашей-нуворишей Лопахиных и превратить свое приобретение в почти вишневый сад с дачами для москвичей. В памяти народной фамилия фон Мекк сохранилась, только не мужа, а его жены-баронессы. В Кратово до сих пор все знают, что богатая аристократка дружила с Петром Ильичом Чайковским и на веранде своего дома распивала с ним чаи из серебряного самовара. Легенда красивая, но, увы, действительности мало соответствует. Дело в том, что великий композитор умер в 1893 году, когда поселка Прозоровский даже не существовало. Однако местные старожилы не дают сбить себя с толку и в ответ на вопрос «Где эта улица, где этот дом фон Мекк?» уверенно машут рукой в сторону озера, за которым якобы и находилась дача покровительницы и друга автора знаменитого Первого фортепианного концерта.

Когда меня спрашивали о местоположении нашей летней резиденции, я отвечал, что живем мы по соседству с Голицыными. Сам не знаю почему, но князья мне импонировали больше, чем большевики. С ветеранами революции нас разделяли железнодорожные пути. Мы жили справа по ходу поезда из Москвы, а они на своих огромных участках гнездились слева. Наша часть поселка срасталась с окраинами города Жуковского, а партийная – с Отдыхом. Партийцы отдыхали на своих гектарах летом, пользуясь заслугами прошлого, а мы на наших сотках проживали круглый год, потому что некоторые из нас трудились на благо отечественной авиации. Я-то еще нигде не трудился, а вот мой дед по отцовской линии начинал свой рабочий путь в ЛИИ (Летный исследовательский институт). Его мама – и моя, следовательно, прабабушка, которую тоже звали Елена, – в восемнадцатом году бежала из родной станицы не то от белых, не то от красных. Ей пришлось переплывать реку, и крошку-сына она привязала к спине – по крайней мере, так гласит семейное предание. После долгих скитаний по стране она второй раз вышла замуж за хорошего, очень хозяйственного человека. Они обосновались в Подмосковье, где она и проживала до самой смерти. В мир иной она отошла за три месяца до моего рождения.

Елена никогда не вспоминала первого мужа, а его исчезновение объясняла по-разному. По одной версии он, как Чапаев, погиб, переправляясь через реку Кубань, по другой – ушел с красными и не вернулся с гражданской войны. Правда открылась совсем недавно. Мой папа нашел его фамилию среди тех, кто с белой армией бежал из России сначала в Сербию, а оттуда уехал в Канаду, где и скончался через несколько лет. Жаль, что наследства не оставил. С другой стороны, оно и к лучшему, а то обвинили бы прабабку в измене Родине или объявили канадской шпионкой и расстреляли бы.

Да, с наследствами мне не повезло. Прадеду по материнской линии в 1937-м расстрельно-репрессивном году пришла повестка из Инюрколлегии. В назначенный день он туда явился, а ему и говорят: «Товарищ, вам из Аргентины письмецо. Вы теперь владелец крупного состояния. Извольте расписаться и получить». Дед перепугался до смерти, открестился от неожиданно объявившихся родственников. Знать он ничего не знает и не ведает, не имеет никаких связей за рубежами Советской родины, и от врагов ему ничего не надо. Пусть наше государство по своему усмотрению использует капиталистические денежки. Инюрколлегия усмехнулась и прадеда отпустила. Однажды, сильно выпив и закусив, прадед под большим секретом рассказал дочери, что задолго до революции семнадцатого года половина их деревни рванула в поисках лучшей доли в Аргентину. Вполне возможно, что кто-нибудь из его многочисленных дядьев и вспомнил о бедном родственнике в далекой стране Советов.