Долгие годы детства, отрочества и юности Всеслава Тумакова, стр. 4
У Манечки обо всем имелось собственное мнение, особенно в том, что касалось приготовления еды и что полезно и питательно для ребенка. Если бы диетологи узнали, какое количество сливочного и топленого масла она использовала, то, уверен, они бы сошли с ума. Маня подвергала сомнению тезис о том, что сахар – это «белая смерть», а холестерин увеличивается от количества съеденных яиц. Пережив военный голод, она твердо знала, что хлеб и картошка – основа жизни, а мясо и сладости – предел продовольственных мечтаний любого человека. Маня вбила себе в голову, что каждый ребенок должен хорошо, то есть много, кушать – с аппетитом и часто. Более того, она напрямую связывала количество съеденного с человеческими качествами: хорошо кушает – хороший человек, плохо кушает – плохой. С этой точки зрения я был ужасным существом, но она меня все равно обожала. Точно так же до моего появления она обожала папулю и считала его своим сыночком не без основания. Она о нем заботилась с первых дней жизни, разве что грудью его не кормила. Это с успехом делала бабуля, у которой молока хватило бы и на трех младенцев. Она им заливалась и не успевала сцеживать, потому что целые дни проводила в библиотеке, заканчивая работу над кандидатской диссертацией.
Защита этой самой диссертации прошла чрезвычайно успешно и в рекордно короткое время. Ученый совет был потрясен видом промокшего на груди костюма соискательницы и единогласно и высоко оценил работу кормящей матери, не рвущей связи с наукой. Дома новоиспеченную кандидатшу всех самых педагогических премудростей ждали радостные и гордые ее достижениями родственники, праздничный обед и пухлый шестимесячный сынок внушительных размеров. Не в пример мне, весовому середнячку, папа родился огромным. Он весил 5 кг 200 г и достигал 55 см. К моменту нашей с ним встречи он довел исходные данные до центнера при росте 194 см. В отличие от меня он никогда не страдал отсутствием аппетита, и мне постоянно ставили его в пример. Немудрено, что в моем детском сознании слова «хорошо кушать» ассоциировались с главным отцовским достоинством. На вопрос «За что ты любишь папочку?» я с восхищением и завистью отвечал: «Он очень хорошо кушает».
Если еду и сон не считать проблемами, то я был легким ребенком, доброжелательным и «улыбчатым», но худеньким, что заставляло бедную Манечку невыносимо страдать. Когда она оставалась со мной наедине, то подвергала ужасной пытке. Левой рукой она обездвиживала меня на диване, а правой пыталась впихнуть в рот лишнюю ложку полезной с ее точки зрения еды. Получалось у нее это не всегда: я отчаянно сопротивлялся, плевался, кусался, а когда начал ходить, то вырывался из ее цепких рук, убегал и прятался.
Мама пользовалась другими методами кормления – никакого насилия. Она рассказывала всякие забавные истории, ставила пластинки с песенками и сказками. Ясное дело, все происходило в довидеокассетную эру, а мультики по телеку редко совпадали с расписанием моих трапез. Больше всего мне нравилось музыкальное сопровождение к мультфильму «Бременские музыканты». Автор песенок Олег Анофриев жил под нами этажом ниже. Чтобы привлечь его внимание, я с упоением бегал взад-вперед по коридору, стуча каблуками новехоньких ярко-красных ботиночек. Кажется, бабуля привезла их из очередной командировки в Прибалтику вместе с чашками, тоже красными. Манечке не нравились мои коридорные забеги, она пыталась их приостановить или хотя бы уменьшить громкость стука каблуков о паркет строгими словами: «Тише, тише, не топай так, а то Олега прибегит!» Естественно, ее замечания меня не останавливали. Я справедливо считал, что десять минут моей каблучной чечетки в дневное время не компенсируют поздневечерние Олеговы рулады: «Какая песня без баяна, какая Марья без Ивана…» Встречая меня в скверике возле дома, где я обычно гулял с Маней, Олег Андреевич грозил мне пальцем: «Ну, топотун, как поживаешь?» Я робел и прятался за Манечку. Вообще-то он был хороший дядька, с дедом моим дружил, а с папой они делили за домом гараж. На Олеговой половине всегда царил идеальный порядок, а на нашей – так себе, папе вечно было некогда. Зато у нас были веселенькие новые «Жигули», а у соседа какое-то черное чудище, которым он гордился, которое холил и лелеял. На нем он ездил на дачу, на рыбалку, а то и в лес за грибами – хозяйственный был мужик и рукастый, сам себе баню на даче соорудил. В свободное от хозяйства время он писал песни к фильмам, в которых иногда даже снимался.
Первые месяцы моей жизни не задались. То есть две недели прошли замечательно. Моя другая бабушка призвала ко мне педиатра старой формации, такого, кто прекрасно разбирался в младенцах. За консультацию стоимостью десять рублей – кстати, большие деньги тогда – врачица давала простые и дельные советы по уходу за грудничками. Каждое утро начиналось с приготовления для меня вечернего успокоительного отвара. В течение дня в случае необходимости мама подмывала меня под краном в ванной комнате, насухо промакивая интимные места, чтобы не было потнички. А уж вечером после купания смазывала вазелиновым маслом или детским кремчиком, упаковывала меня в марлевые подгузники и бумазейные пеленки, а ручки, чтобы я не царапал личико быстро отрастающими ноготками, засовывала в «зайчики» – распашонку с зашитыми рукавами.
«Манечке не нравились мои коридорные забеги, она пыталась их приостановить или хотя бы уменьшить громкость стука каблуков о паркет…»
Теперь об отваре – рекомендую всем, у кого нервы сдают. Покупаете в аптеке без рецепта сухие травы: ромашку, валерьяну, зверобой, чистотел, дубовую кору. С утра пораньше завариваете их в кипящей воде в большой кастрюле в равных пропорциях, настаиваете весь день, а вечером процеживаете и полученную темную жидкость вливаете в наполненную водой ванну, укладываетесь в нее и лежите минут двадцать. Сия процедура, по мнению врачицы, должна была благотворно повлиять на меня, улучшить сон и сделать мой кожный покров чистеньким и гладеньким. Манечка посчитала, что если деньги «уплочены», то полученный совет не может быть плохим и ему надобно следовать. Встав пораньше, она начинала колдовать над огромной кастрюлей, в которой млели целебные травки. Честное слово, глядя на растрепанную старую тетеньку в ночной рубашке, стоящую у плиты с деревянной мешалкой для белья над дымящейся многолитровой емкостью, можно было подумать, что вы находитесь не на кухне московской квартиры, а в логове Бабы-Яги, где она варганит страшное зелье.
Не только купание, но и всю мою младенческую жизнь педиатрша расписала как по нотам. Теперь мамуля и Маняша знали, сколько раз и когда меня надо кормить, чем поить, когда укладывать спать и когда выгуливать на свежем воздухе. Не забыла она упомянуть и о том, чем и по сколько граммов можно начинать прикармливать.
Первые две недели протекали по расписанию: с утра на плите булькали бельевой бачок и здоровенная кастрюлища. Запашок от них шел не самый приятный. С травками можно было как-то примириться, а вот амбре от стружки из хозяйственного мыла, распространяемое баком с моими марлевыми подгузниками, ползунками и пеленками, отравляло всем существование, но было необходимо. Я терпеть не мог лежать в мокром, а так как на радость всем я писал и какал регулярно, то запас чистенького бельишка быстро иссякал. Более того, в близлежащих аптеках почему-то закончилась и марля. Несмотря на успокоительную вечернюю ванну, спал я так себе. Мне нравилось, когда мама меня покачивала, напевая: «Спи, моя радость, усни…» Я задремывал, но ненадолго. Мне все время что-нибудь мешало: то ручки в «зайчиках» лезут в лицо, то пеленка не дает как следует взбрыкнуть ножкой, то перекусить захочется, то мочевой пузырь и кишечник начнут непроизвольно работать. С едой тоже не все ладилось. У мамы не хватало для меня грудного молока, как ни старалась она увеличить его производство. Маня укоризненно качала головой: «Сиськи-то у тебя невыразительные, откуда молочку-то взяться?» Да уж, по сравнению с Маниным размером бюстгальтера у мамули груди и вовсе не наблюдалось. Меня срочно требовалось переводить на дополнительное питание.