Кицхен вступает в бой, стр. 4
– Времени нет, – оборвал речь Аахым. – Молитва звучит и кровь льется во славу будущей битвы, а вы тут…
– Кровь льется, верно, – Валисий не отвел взгляд. Правый глаз его был черен, а вот левый – желт. И выглядело это жутко. Но после Аахым вспомнил, что глаз свой Валисий утратил в прошлой войне, где чудом выжил. И вместо утраченного вставил стеклянный. А почему жёлтый, так кто ж его, старого шакала, знает. – Однако и только-то, потому что больше ничего не происходит.
Прочие закивали. И в отличие от Валисия, отвернулись.
Не все, но многие.
Многие.
Люди слабы. И трусливы. Валисий должен был бы понимать, что одно дело – шепоток и возмущение за спиной Аахыма, и другое – сомнения, в лицо высказанные. Впрочем, сам Валисий не дрогнул.
– Нам обещано было, что вы сотворите заклятье, которое обратит на крепость гнев богов, – произнес он. – И никого-то не останется в живых…
– Это заклятье…
– Молчи, жрец, – Валисий позволил себе перебить, что было недопустимо. – Твое заклятье окрасило небеса пламенем, но и только. Мои лазутчики утверждают, что ни одна капля огня не достигла и стен, не то, что двора…
И ханы закивали, хотя больше никто из присутствующих не осмелился подать голос. Но и кивков хватило, чтобы Валисий ощутил поддержку и заговорил громче:
– А теперь что? Мы сидим. Ждем… чего, жрец? Скажи, где обещанное оружие небывалой силы? Что-то не вижу я его тут, как не вижу здесь боевых химер или големов. Впрочем, не вижу я и иных жрецов, готовых, как нам было обещано, обрушиться на проклятых…
Он замолчал, глядя исподлобья.
Вдохнул и продолжил.
– И теперь душу мою и печень терзают сомнения. Не выйдет ли снова так, что мы, рискнув откликнуться на призыв храма, останемся одни перед лицом врага?
– Ты этого боишься?
– Нет, – Валисий покачал головой. – Не этого, но того, что навлеку гнев Великого хана не только на себя, но и на весь свой род… и пусть по собственной глупости, но…
Он оскалился.
– Мой род, может, не так могуч и знатен, чтобы о нем слышали все, однако, если понадобится, сумеет рассчитаться за обиду.
И тихий шелест голосов присоединился к словам.
– Я понял тебя, могучий Валисий, чье имя означает «славный битвой», – Аахым отвечал спокойно и мягко.
Ханы.
Ханы полагают себя истинными хозяевами мира.
Конечно, как иначе-то.
Они владеют табунами и воинами, готовыми подняться по первому зову. В их руках сила славных предков и поющая сталь… в их сердцах ярость боя.
Так им представляется.
Нет, умные давно знают правду, но таковых, следует признать, немного. И они, скрывшись в тени, следят не столько за Валисием, сколько за Аахымом, ждут его ответа.
– Ты сказал обидные слова, но я понимаю, что ты воин. И потому ты привык говорить, как рубить клинком… – Аахым подошел ближе. Но Валисий не дрогнул, не отшатнулся и не поморщился, как те, что сидели дальше. – И понимаю слова твои. В них звучит твоя сила, твоя ярость… и твое беспокойство. Не о чем беспокоиться, ибо все идёт, как должно.
Жизнь при храме учит, что слова – это тоже оружие. И не требует оно ни драгоценных камней, ни узорчатой вязи булата, но разить способно не хуже клинка.
– Да, заклятье, сотворенное моими братьями, истаяло, не причинив крепости видимого вреда. Однако мы все знаем, сколь непроста эта твердыня.
Аахым обвел собравшихся взглядом. И с удовлетворением отметил, что мало кто сумел этот взгляд вынести.
– Будь иначе, не прозвали бы её «Темным утесом»…
– Много говоришь, жрец, – буркнул Валисий, но уже без прежнего гнева. – Как бы её там ни прозвали, но теперь нам пути назад нет. И мне нужно знать, что делать. Ты обещал…
– Я?
– Твои братья, те, которые послали тебя сюда, – Валисий криво усмехнулся, и стеклянный глаз его вспыхнул силой. Артефакт?
Нет, об этом бы предупредили. Да и откуда? Прошли времена, когда рода держали мастеров, способных сотворить чудо. Теперь большая часть артефактов изготавливается в храмовых мастерских.
Глаз же… просто свет упал.
– Твои братья обещали, что крепость ослабела, – Валисий склонил голову. – Что она падет, как спелый плод в подставленные руки…
– И ты поспешил эти руки протянуть, а теперь разочарован, что плод не падает? – Аахым не позволил насмешке проскользнуть в голос. Но ханы и так поняли. – Но подумай сам. Если бы заклятье уничтожило крепость, в чем была бы ваша заслуга?
Молчат.
И думают. И мысли их просты, понятны. Им не нужны доблесть и заслуга. В отличие от перевала. И открытого пути через горы, по которому пройдут их войска, чтобы ударить в мягкое подбрюшье проклятого королевства.
Ради этого ханы и пришли.
Ради грозного рева конницы, что покатится с гор, голосом и грохотом поселяя ужас в сердцах пучеглазых. Ради пламени, которым полыхнут дома их.
А ещё ради золота.
Пленников.
И грядущей власти, которую им обещали. Нет, не прямо, но достаточно ясно, чтобы до самых тупых дошло.
– Я как-нибудь переживу, – откликнулся Валисий. – Но, если плод не падет, а перевал останется закрыт, то… хан объявит нас отступниками. Нарушителями слова. И в лучшем случае пришлет нам шелковые удавки великой милостью…
И правом избавить хана от необходимости вершить суд, а род – от высочайшего гнева. Да, старый обычай. Хороший… случалось, что удавку получал и сам хан.
– Ты, жрец, укроешься в стенах храма, как это было всегда… и затаишься, будешь ждать других дураков.
– Увы, Валисий, мы не можем и дальше ждать, ибо ересь туманит разум простых людей…
– Жрец, – Валисий вздохнул. – Давай без этого вот… вы там с ересью после разберетесь. А сейчас скажи, чего нам ждать. Крепость держится.
– Пока держится, – Аахым позволил себе поморщиться. – Да, укреплена она оказалась куда надежней, чем нам обещали, однако… это последний щит. Возможно, остатки древней силы, что хранила её веками. Но любой колодец можно исчерпать. И сила, поднявшаяся для защиты, почти истаяла…
– Ты уверен?
– Нет, – Аахым покачал головой. Он предпочитал не произносить слишком уж очевидную ложь. – Однако я уверен в том, что ни один щит не устоит перед тем, кто почти созрел уже, чтобы выйти в мир.
Тихо.
Ханы молчат.
Знают.
Они ехали рядом с обозом. Их люди стерегли клетки с жертвами. И пение слышно даже сквозь камень. Точнее не звук, но сила, им пробужденная. Её чуют все.
– Что-то он не торопится, – Валисий прищурился, и снова показалось, что глаз его стеклянный живет, что невозможно.
Аахым сцепил руки на животе и произнес:
– Спешить должен раб, если не желает он вызвать гнев господина, а возлюбленный сын Айлура явит себя во всей красе тогда, когда…
– Когда? – перебил Валисий. И ханы загудели. – Нет, жрец, в этих пещерах тихо и прохладно, но мы не крысы, чтобы прятаться в них вечно. Да и… гонцы от крепости уже полетели вниз, и вскоре в городе ударят колокола, подымая тревогу. А там, не пройдет и дня, как подтянутся войска. И тогда наша затея станет не то, чтобы вовсе невыполнима, скорее уж крови прольется куда больше, чем мы рассчитывали. А выгоды получим куда меньше… и это тоже меня огорчает.
– До того, как солнце взойдет над крепостью, – Аахым скрестил руки на груди. – Большая часть жертв уже принесена. Их кровь пролилась на камни, их сердца насытили Айлура, их души станут пищей сына его и…
Что-то там, за краем скалы заворчало.
И рокот этот пробрал и камень, и людей. Серебряная чаша выпала из рук, покатилась, расплескивая красное вино, словно кровь. И смуглые пальцы Ирташ-хана потянулись к амулету Танери, будто могла она защитить.
– Так что готовься, хан, – Аахым порадовался тому, что голос его звучит ровно и спокойно. – Пей вино. Беседуй с теми, кто показал себя верными детьми Великого Кровавого. С теми, кто прибыл по зову его, дабы напомнить пучезглазым, как поет сталь…
И снова рык.
На сей раз он показался близким. И потому пробрал до костей.