Они были братьями. Часть II (СИ), стр. 31

Когда мы вошли во двор, нас встретили настороженные взгляды. Громила, которого сегодня уложили снаружи, чтобы он мог подышать свежим воздухом, приподнялся на топчане, опираясь на локоть, и уставился на волка.

Лицо его, ещё вчера серое от боли, теперь выражало искреннее изумление. Он открыл рот, но ничего не сказал — только выдохнул и покачал головой.

Горохов замер у стены, забыв о своём автомате, который разбирал до этого. Его пальцы застыли на затворе. Стоун сидел под навесом и лениво бросал камешки в пустую консервную банку. Увидев волка, он отложил камни и уставился на знакомого зверя с холодным, оценивающим интересом. Фокс вышел из дома с автоматом в руке, но, увидев нас, опустил ствол.

— Кара-Тар? — спросил он, уставившись на волка. — Откуда он тут взялся, блин?

— Попал в капкан, — бросил я коротко.

Фокс присвистнул. Ковалёв, стоявший у кострища, подошёл ближе и присел на корточки на почтительном расстоянии от пса. Стал разглядывать волкособа. Кара-Тар покосился на него, но не зарычал. Видимо, слишком устал идти с раненой ногой через весь кишлак.

Пока все разглядывали зверя, Хаджи молча отступил к калитке и исчез. Я заметил это краем глаза — он просто развернулся и ушёл, не попрощавшись, не сказав ни слова.

Я видел лишь то, как Хаджи Абдулла медленно, будто стараясь никого не спугнуть, попятился к калитке, а потом вышел за двор, не трогая её, чтобы не стукнуть деревянной дверью о косяк. Дальше, афганец торопливо, словно стараясь убежать от кого-то, ушёл прочь.

Пёс тем временем тяжело опустил круп и уселся на землю. Принялся зализывать рану.

Тогда я велел отнести волкособа в хлев, к Надиру. Садыков и Седых подхватили зверя — Кара-Тар зарычал было, но я положил руку ему на загривок, и он затих. Мы двинулись через двор. Громила проводил нас взглядом, Горохов что-то буркнул себе под нос, Стоун хмыкнул. Бросил очередной камешек и промазал мимо банки. Чертыхнулся.

Когда дверь хлева открылась и Надир увидел своего пса с раненой лапой, он вздрогнул всем телом. Его лицо, до этого каменное, изменилось в одно мгновение. Холодная отстранённость, с которой он сидел в этом хлеву все последние дни, исчезла без следа. На её место пришла настоящая, глубокая тревога. Такая, какой я у него ещё не видел. Он побледнел. Губы его задрожали.

— Кара-Тар… — выдохнул он и рванулся вперёд, забыв о связанных руках.

Верёвка, привязанная к железному крюку, вбитому в опорный столб, натянулась, впилась в запястья, но он, казалось, не чувствовал боли. Он смотрел только на зверя.

Я наблюдал за ним. Видел, как он уставился на Кара-Тара, забыв будто бы обо всём на свете. Для него, казалось, не существовало больше ни плена, ни лекаря. Остались только он и его пёс. Эта искренность решила всё.

Я достал нож, приблизился и перерезал верёвки у него на запястьях. Надир на мгновение замер, будто не веря своим глазам. Потом бросился к волку.

Он опустился на колени прямо в грязную солому. Принялся гладить Кара-Тара по голове, запуская пальцы в густую, маслянистую шерсть. Что-то шептал ему на дари — я не понимал слов, но интонация была такой, будто Надир говорил с больным ребёнком.

Потом он несознательно перешёл на русский. Спросил, где Ак-Тар, и в его голосе прозвучала такая надежда, будто пёс мог действительно ответить ему на этот вопрос. Кара-Тар заскулил и стал лизать ему руку. Надир закрыл глаза. Его плечи задрожали.

Я стоял и смотрел. Садыков и Седых молча вышли, прикрыв за собой дверь. В хлеву остались только я, Надир, Кара-Тар и лекарь, который вошёл следом и теперь стоял в углу, у стены.

Абдул-Хаким смотрел на то, как Надир общается с волком, с истинным непониманием и удивлением.

— Это? Это что? — тихо спросил он у меня.

— Волк Надира, — ответил я лекарю.

Лекарь округлил глаза ещё сильнее.

— Он… Он приручил его?

— Приручил. — Я бросил Абдул-Хакиму хитроватый взгляд. — А что? Тебя смущает, что у тебя в доме нечистое животное?

— Волк не нечистое животное, — покачал головой Абдул-Хаким. — Но… Но опасное. Его нельзя приручить…

— Как видишь, можно, — улыбнулся я, решив не упоминать при лекаре, что Кара-Тар на самом деле волкособ. Уверен, у местных и так будут вопросы, зачем мы притащили в кишлак волка. Так зачем же усугублять?

— Но тебе лучше этого не повторять, — хмыкнул я, снова многозначительно глянув на лекаря.

— А… А он не опасный? — обеспокоенно пробормотал лекарь.

— Кому как, — ответил я.

— Старейшинам это не понравится, — втянул Абдул-Хаким голову в плечи.

— У тебя есть корень солодки и мазь из живицы? — Надир бросил лекарю напряжённый, полный беспокойства взгляд.

— Эм… Ну да…

— Тогда принеси. И ещё чистую ткань. Я наложу Кара-Тару повязку.

Лекарь посмотрел на меня. Я кивнул.

— Хорошо, — сказал он Надиру, а потом обратился ко мне, почти что шёпотом. — Но прежде чем я уйду, мне нужно кое-что тебе сказать, товарищ прапорщик.

— Говори, — пожал я плечами.

Лекарь пару мгновений помялся. Потом, многозначительно приподняв брови, указал взглядом на выход.

Я выдохнул.

— Лады. Пойдём.

Мы вышли из сарайчика. Остановились у стены, подальше от чужих ушей.

Лекарь явно был на взводе. Руки его дрожали. Он то сжимал их в кулаки, то разжимал, не зная, куда деть.

— Говори, Абдул-Хаким, — вздохнул я, — чего у тебя случилось? Или будем тут до вечера стоять?

Лекарь ещё несколько мгновений помялся, силясь решиться, и всё же заговорил:

— Через… Скоро. Может, через день. Может, через два, — робко начал он, а потом осёкся. Сглотнул. И наконец закончил: — Здесь будут Карим-Паша и его люди, товарищ прапорщик. И тогда всем нам не сдобровать.

Хаджи Абдулла вернулся домой, когда стало уже совсем жарко.

Он вошёл во двор, закрыл за собой калитку и несколько мгновений стоял неподвижно, глядя на пыльную землю под ногами.

Внутри у него всё кипело. Он не мог понять, что именно пошло не так. План был прост. Шурави приходят, отвлекаются на волка, он подаёт сигнал, и четверо мужчин хватают их без лишнего шума. Но этот прапорщик смотрел на него так, будто знал всё с самого начала. Будто читал его мысли. И волк. Волк не тронул его, этого молодого шурави. Не тронул, зато пытался убить самого Хаджи, едва он коснулся сухой, плотной, как панцирь, шкуры зверя.

Такое положение дел не укладывалось у Хаджи в голове.

Он вошёл в дом. Наджибулла, который, видимо, недавно натаскал домой воды, сидел теперь в углу и, увидев отца, тут же вскочил. Хаджи махнул рукой — сиди. Мальчик медленно и очень настороженно опустился обратно на своё место и затих.

В доме его уже ждали. Сабир сидел на ковре у стены и нервно постукивал пальцами по колену. Тарик стоял у окна, скрестив руки на груди. Фарук — самый старший из всей тройки, сидел на подушке у дальней стены и молча перебирал чётки. Все трое подняли головы, когда Хаджи вошёл.

— Ну? — спросил Сабир излишне резко. — Что случилось? Почему вы всё отменили, Хаджи? Мы так долго ждали вашего сигнала, а вы так ничего и не сделали! Только стояли и смотрели на этого шурави, будто увидели самого Иблиса!

— Повежливее, мальчик, — мрачно ответил ему Хаджи, и молодой пастух Сабир тут же переменился в лице. Как-то виновато опустил взгляд.

Хаджи не продолжил сразу. Под внимательными, холодными взглядами остальных он прошёл к своему месту, опустился на ковёр и налил себе воды из кувшина. Пил медленно, чувствуя, как холодная вода остужает горло. Остальные ждали, и Хаджи буквально чувствовал, как их нетерпение нарастало, словно жар в полдень.

— Они знали, — сказал наконец Хаджи. — Этот прапорщик. Он знал о засаде. Он видел вас в камнях.

— Знал? — переспросил Тарик, отлепляясь от окна. — Откуда? Ты сказал ему?

— Я не говорил.

— Но тогда откуда?..

Хаджи Абдулла вздохнул. Потом угрюмо глянул на Сабира.

— Может, заметил вас в камнях. А может… Может быть, догадался.