Повелитель Хаоса (СИ), стр. 47

Радио обиженно буркнуло что-то голосом диктора про «нарушение трудовой дисциплины» и затихло.

По дороге я поймал себя на том, что то и дело поглядываю на левое запястье.

Чёрный, гладкий браслет. Удобный, как ни крути — звонки, карты, интернет… И трекер, о котором Зверева даже не потрудилась как следует соврать. А ещё Дмитрий этот, мёртвый Штирлиц, со своим «всегда видно, где вы находитесь»…

Получается, сейчас где-то на мониторе в Бюро ползёт точка? Общага, двор, Марксистская. Потом ещё какой-то адрес, и ещё, и ещё. Практикант Рублёв в свой выходной вдруг начал шляться по чужим квартирам.

Подозрительно? Ещё как.

Я замедлил шаг и задумался.

А с другой стороны… Это ведь отличный способ проверить, насколько плотно меня пасут. Если за мной смотрят в оба глаза — кто-то обязательно заинтересуется, почему точка на карте мотается по спальным районам. Спросят, вызовут, намекнут? Ира, Зверева или ещё кто, неважно. А если никто и ухом не поведёт — значит, браслет просто пишет мои перемещения в какой-то архив, и смотрят его разве что раз в неделю перед отчётом.

Ну, или поводок, который на меня накинули, просто длинный.

И то, и другое мне полезно знать. Особенно на будущее…

Если так задуматься, противозаконного ведь я ничего не делаю? Помогаю гражданам, так сказать, в свободное от работы время.

— Решено, — пробормотал я, сворачивая во двор.

Подъезд оказался ровно таким, каким я его себе представлял: кодовый замок, который не работал лет десять, запах кошек и жареного лука, облупленные почтовые ящики и чей-то велосипед на площадке второго этажа, пристёгнутый к батарее тросом толщиной в палец.

Квартира номер двенадцать, дверь, обитая коричневым дерматином. И вишенка на торте — звонок с «соловьиной» трелью.

За дверью долго что-то шаркало, звякала цепочка, потом приоткрылась щель, и в ней показался глаз — бледно-голубой, внимательный, в окружении сеточки морщин.

— Вы чьих будете? — строго спросил глаз.

— Андрей, — улыбнулся я, — Мы с вами переписывались. Насчёт мебели.

Глаз осмотрел меня с ног до головы, задержался на перчатках, на лице.

— Больно молодой, — вынес он вердикт, — Документы есть?

Я замялся на пару секунд.

Документы… Паспорт был с собой, конечно — но что паспорт? Он только скажет, что я Андрей Андреевич Рублёв, восемнадцати лет от роду. А то, что я в аномалиях что-то понимаю — нигде не написано.

И рука сама полезла в карман джинсов за значком.

Бронзовый шестигранник со спиралью лёг на ладонь, по ободу пробежала зелёная полоска, и над ним вспыхнула голограмма: «Андрей Рублёв, ОКР-13, практикант. 1 класс».

Глаз в щели округлился. Цепочка звякнула, дверь распахнулась, и на пороге возникла сама Галина Петровна — маленькая, круглая, в цветастом халате, с бигуди под косынкой и выражением лица человека, которому наконец-то есть кому всё высказать.

— Ну наконец-то! — всплеснула она руками, — Наконец-то соизволили! Два месяца! Три заявления! Я в ваше Бюро и по телефону звонила, и внучка на сайте этом вашем писала, и даже ногами ходила, на Павелецкую! А мне что? «Ваша заявка принята, ожидайте»! Ожидайте! Я уже думала, помру, пока дождусь!

— Э-э-э… — протянул я.

Внутри что-то неприятно царапнуло. Я прекрасно понимал, как это выглядит со стороны: сотрудник Бюро, пусть и практикант, приходит к бабушке, которая два месяца ждёт помощи от государства, и берёт с неё деньги за то, что государство и так должно было сделать бесплатно.

Блин…

— Давайте посмотрим вашу мебель, — вслух сказал я, решив, что с моральными терзаниями разберусь как-нибудь потом.

— Проходите, проходите! Обувь снимайте, я полы только вчера мыла!

Квартирка была двухкомнатной и до отказа заставленной всем, что Галина Петровна, судя по всему, копила лет пятьдесят: сервант с хрусталём, ковёр на стене, ковёр на полу, телевизор, накрытый кружевной салфеточкой, фотографии внуков в рамочках на каждой свободной поверхности. И кухня — крошечная, шесть метров, с газовой плитой, холодильником «ЗиЛ» и обеденной группой у окна.

Стол и три стула. Деревянные, тёмные, явно ещё советские, на гнутых ножках.

— Вот они! — Галина Петровна ткнула пальцем в мебель с таким видом, будто представляла мне подсудимых, — Вот эти вот! Как начнут иногда! Стул вот этот особенно в последнее время — скачет, скачет, будто его кто дёргает! Стол поменьше, только поскрипывает да вздрагивает. Я сначала думала — соседи сверху ремонт затеяли, так нет же! Сяду ужинать, а он подо мной — ходуном! Чуть не упала однажды! А вот вчера, представляете…

Я кивал, почти не слушая, и сосредоточился.

Кухня поплыла привычной рябью. Стены, плита, холодильник — всё обычное, монолитное. А вот мебель…

В столешнице, прямо в древесине, едва заметно светились тонкие нити. Серебристые, с лёгким перламутровым отливом, будто мыльная плёнка на солнце. Совсем немного — пара десятков тонюсеньких волосков, свёрнутых в рыхлый клубок под самой поверхностью. Еле живые, тусклые, почти погасшие.

Такой же клубок обнаружился в одном из стульев — в том, что стоял у окна. А вот в среднем стуле…

Ого!

Тут нитей было больше. Гораздо больше! Они сплелись в плотный, тугой узел где-то в районе сиденья и расходились от него в ножки, в спинку — и слабо пульсировали.

Аномалия первого класса. Даже не первого — так, полкласса, зародыш.

Серебристые… Я такие раньше не видел в чистом виде. Серый — телекинез, это я знал. А эти были похожи, только… ярче, что ли?

Надо будет почитать. Записал себе в голове пометочку.

Я подошёл к среднему стулу поближе и присел на корточки.

И тут стул дёрнулся.

Негромко, едва заметно — просто ножки чуть проскребли по линолеуму, на сантиметр в мою сторону. А серебристые нити внутри вдруг потянулись ко мне. Тонкие, робкие, они высунулись из дерева, будто щупальца улитки, и попытались присосаться к моей руке.

Не тут-то было. Нити коснулись перчатки, вздрогнули — и отпрянули обратно.

Я хмыкнул.

— Видали⁈ — ахнула за моей спиной Галина Петровна, — Видали⁈ Он и на вас кидается! Говорю же — бесноватый!

— Не бесноватый, — успокоил я её, вставая, — Просто голодный. Скажите, Галина Петровна, а к вам кто-нибудь приходит? Из резонантов, я имею в виду.

Бабуля задумалась, почесала висок под косынкой.

— Да какие резонанты? Ко мне только внучка заходит по выходным, да соседка, Зинаида… Хотя! — она подняла палец, — Девочка из пенсионного! Она иногда приходит, бумаги приносит, помогает разобраться, я ж в этих ваших компьютерах ни бельмеса не понимаю. Хорошая такая девочка, вежливая. Она эта… Как это у вас… Телекинетик! Папки у неё сами по воздуху летают, и ручка сама пишет!

— И где она обычно сидит, когда приходит?

— Да здесь же, на кухне! Где ещё? — Галина Петровна кивнула на средний стул, — Вот тут. Чаю ей наливаю, с вареньем.

Ну, понятно.

Сначала, видимо, случился какой-то мелкий всплеск: от соседского артефакта, от бракованного прибора, от чего угодно. В старой мебели завелись эти нитки, слабые, никому не мешающие. Так бы и затухли со временем — но потом, раз в пару недель, начинает приходить «девочка из пенсионного». Садится на стул, пьёт чай с вареньем и, сама того не замечая, «фонит» своим даром. Совсем чуть-чуть. Как фонит любой резонант. Но, видимо, для зародыша аномалии этого хватило: нитки начали подъедать остатки чужой энергии, крепли — и через какое-то время начали сбрасывать излишки, или просто не знали, куда её деть.

Отсюда и танцы.

Стул у окна и стол, видимо, получали меньше — вот и вздрагивают изредка. А средний — любимое место гостьи — отожрался на дармовом угощении.

— Ничего страшного, — сказал я, — Сейчас всё уберём.

— Как уберёте⁈

— Ручками, Галина Петровна. Ручками.

Я присел обратно, протянул руку к стулу и, сосредоточившись, нырнул пальцами прямо в сиденье. Галина Петровна за спиной то ли охнула, то ли икнула, а я нащупал пульсирующий узел.