Песок Гарамантиды (СИ), стр. 42

Север обижаться не стал. Вместо этого подошел к столику, бесцеремонно убрал с него кувшин и кубки, а пока комит Ортигий вставал, наливаясь багровым гневом, выставил оба горшка. Комит унял рвущиеся ругательства и снова сел в кресло. Север, не произнеся ни слова, показал нетронутые печати Марка и примекириев с границы, достал из сумы весы и сковырнул окаменевшую глину.

— Золотой песок, господин, — Север поднес горшок Ортигию, и тот едва заметно кивнул.

Север взвесил товар, аккуратно отделил тридцатую долю и высыпал ее на тряпицу. Вскрыл второй горшок. Он оказался почти наполовину набит кольцами, погнутыми браслетами и цепочками.

— Австурианы напали, господин, — сказал Север. — Наши побили их, пять дюжин верблюдов взяли. Это золото с кровью пополам. Потеряли людей. Марк копье в бок принял. Хорошо, у него доспех добрый, ребро сломал.

— Шесть десятков варваров? — удивился комит. — Только убитых? Серьезный бой. Тогда тут немного. Где остальное золото?

— Это доля Марка, — пояснил Север. — Остальное он по обычаю людям раздал.

— Законно, — нехотя кивнул Ортигий. — Но с этого тоже отдай положенное.

— Как прикажет господин, — поклонился Север.

Он взвесил золото и отделил тридцатую долю, безжалостно разорвав витую цепочку. Остальное собрал в суму и выжидательно посмотрел на комита. Тот спросил:

— Ты тот самый Север? Чтец из церкви Екатерины?

— Да, господин.

— Можешь идти.

Комит не поменялся в лице, только впился взглядом, словно пытаясь запомнить. Север поклонился и вышел прочь. Все прошло так, как и сказал Марк. Золото открывает даже самые крепкие двери в самых богатых домах. Тебя любезно принимают те, кто ценит не дороже стоптанной сандалии. Он пошел быстрым шагом, открыл калитку и набросил крепкий запор.

— Душа моя, — сказал он Дециме. — Сиди дома, пока я не приду. Во двор не выходи. Дверь не открывать никому, даже если сам святой Петр постучится. Я занят буду.

— Хорошо, — послушно кивнула Децима. — С детьми поиграю.

— Вот и чудно, — буркнул Север. — Дети тоже не выходят.

Он в три шага пересек дворик и вошел в кладовку, доверху набитую клеймеными амфорами под масло. Затворил за собой дверь и разжег огонь в жаровенке. Золотой песок — он грязен, в нем примесей много. Да и лишнее внимание привлекает.

Север, напевая тягучую песенку, поставил тигель на огонь и качнул поддув. Он уберет примеси, а чистое золото малыми долями разольет по формам, чтобы получились грубые кольца. Даже если дотошный чинуша в порту взвесит такой горшок, ничего не поймет. Амфора с маслом слишком тяжела, а звона в ней не услышать.

— Думал сам плыть, — пробурчал он, — а тут раненый приказчик… Повезло… У меня и в церкви полно дел.

Улица Бузинная и ее переулки — дальний конец Субуры, недалеко от титула Пуденция. Тут-то и располагалась ткацкая мастерская сирийца Нарсы, доставшаяся Марку почти задарма. Ткач пришел к нему за помощью, потому как тонул под грузом долгов. Лета прекрасно помнила то дело. Марк по его долгам поручился, подкинул монет на жизнь и загрузил заказами. Денег за то, что взято в Африку, Нарса пока не получил, но на эти условия согласился. Оплата ему полагалась в майские иды, аккурат к возвращению Марка. Оплата и лихва за отсрочку. За то, чтобы не пойти ко дну, сириец отдал половину мастерской, но теперь, когда призрак позорной распродажи отступил, он совершенно искренне считал, что его ограбили. Так порой случается. У людей слишком короткая память, и думать наперед умеют не все. Ткач Нарса, к примеру, не умел.

Лета с прищуром смотрела на перепуганного сирийца, которого выволокли на улицу и поставили на колени. Ткач моргал, как дурачок, и вместо связной речи издавал лишь какое-то мычание. Лета передумала его бить, Фауста отговорила. Сказала, взбунтуются люди. И так мастера на грани стоят. Боятся потерять деньги, вложенные в поход Марка. Если перегнуть палку, поднимут соседей, магистров виков, и до самого префекта дойдут. Лета скрепя сердце отступила. А ведь так хотелось увидеть, как эта сволочь юшку кровавую утирает. Но сестра права, она куда лучше решение предложила…

— Ты смеялся? — прошипела Лета.

Она сказала это тихо, но ее услышала вся улица. Бузинная шириной в семь шагов, и все окна заняты любопытным людом. Кумушки даже приоткрыли рты, впитывая каждое слово. Лета знала, что уже к следующему полудню слух разнесут по всей Субуре — от Терм Константина до арки Галлиена, и от форумов до самой Сервиевой стены.

— Я спрашиваю тебя, ты смеялся? Поверил в смерть моего брата? Думаешь, теперь можешь не платить его долю?

— Да я…- промычал сириец.

Он пугливо жмурился, ожидая побоев. Но крепкие парни из Латеранской стражи только придавили его к камням мостовой и скалили зубы. И это было еще страшнее, потому как неизвестность. Лучше бы побили.

— Что ты? — презрительно спросила Лета. — Ты неблагодарная тварь, Нарса. Кости бы тебе переломать, но детей твоих жалко.

— Помилуй, госпожа, — выдавил из себя ткач.

— А нечего тебя миловать, — Лета сложила руки на груди. — Бить тебя никто не будет. Но и прощать я не стану. Мое решение таково. Раз уж ты добро моего брата презрел, значит, ты его недостоин. Доля в твоей мастерской будет выставлена на продажу. Я ее отдам любому, кто заплатит больше. Хоть охотнику за рабами из Понтинских болот. Теперь защита моей семьи на тебя не распространяется. Ты не можешь прийти за помощью ни ко мне, ни к моему брату, когда он вернется. Скоро осень. Хрисаргир платишь сам, я тебе больше не помощник. И еду твоя семья не получит. Это была наша милость, а не обязанность. Мы будем кормить семьи тех, кто верен.

— Пожалей, госпожа! — лицо ткача покрылось мертвенной бледностью. — Хозяин Марк обещал, что в счет товара еду будут давать.

— Ты тоже ему многое обещал, — отрезала Лета. — Например, вовремя платить долю. Договор на эту еду есть? Нет. Поэтому закрой пасть, Нарса.

— Прости, госпожа, — глаза ткача налились слезами. — Не губи…

— Бог простит, — поджала губы Лета. — Я не так милосердна. Ты думал, это все? Не все. Ты поставляешь ткани в нашу лавку на форуме. Больше у тебя не возьмут ни клочка. И ни один человек, уважающий моего брата, не купит у тебя ничего. Секунд!

— Я здесь, хозяйка.

— Когда торги?

— В полдень. Скоро люди придут. Я многих оповестил. И ткачей, и лавочников.

— Стой с парнями здесь, — Лета ткнула в темный зев мастерской. — Следите, чтобы даже моток пряжи не пропал. Когда сделку заключим, он больше не наша забота. Пусть новый хозяин с ним разбирается.

Лета поправила сбившийся платок, повернулась и пошла по улице, прожигаемая десятками взглядов. Девушка думала: а ведь так лучше. Избавилась от этой сволочи. Мастерская обошлась в сущий пустяк, даже немного заработать получится. Хорошо Фауста придумала. Добрая все же она, не зря священника жена.

— Размякла, сестренка, — хмыкнула Лета. — Жалостливая стала. А нас кто-нибудь жалел? Да никто! Хотя вышло неплохо, тут она права. Даже лучше, чем если бы я эту мразь избить приказала…

1 Система земельных взаимоотношений в это время была чрезвычайно гибкой. Фактически шло постепенное закрепощение крестьян. Существовали:

Колоны (приписные или «оригинарии»): это основная масса зависимых земледельцев, прикреплённых к земле законом. Они обрабатывали свои небольшие участки, отдавая часть урожая (обычно треть) владельцу или крупному арендатору-кондуктору. Их статус был близок к крепостному: они не могли уйти, дети наследовали их состояние.

Свободные арендаторы (coloni liberi / homologi): В Африке и некоторых других провинциях сохранялась прослойка арендаторов, которые формально не были «оригинариями» (приписанными по рождению к конкретному имению). В Африке их иногда называли homologi — «свободно договаривающиеся». Они могли заключать арендный договор на определённый срок. Однако на практике их положение быстро сближалось с положением приписных колонов.