Песок Гарамантиды (СИ), стр. 37

Кир взял запечатанную таблицу и подошел к пузатой купеческой корбите, с которой выносили амфоры с маслом. Потные грузчики спускались по дрожащим сходням, украшая эфир затейливой бранью. Стоящий на причале писец пересчитывал горшки, тщательно осматривая клейма. Кир подождал, и когда такой же навклер, как и он сам, закончил пререкаться насчет пошлины, подошел к нему.

— Здравствуй почтенный Либий, — коротко поклонился он. — Мы с тобой знакомы. Я Кир, сын Кирилла. Мой корабль — «Санкта Сабина». Сделай любезность, отвези письмо в Лептис.

— И отвезу, — почесал тот башку. — Я помню твоего отца, Кир. Он вроде бы помер год назад.

— Да, уважаемый, — Кир протянул табличку. — Нужно отдать Северу, чтецу из церкви святой Екатерины, и обязательно привезти от него ответ.

— Две силиквы, — протянул ладонь корабел, и стоящий рядом Секунд развязал кошель.

— Когда ты уйдешь в рейс? — поинтересовался Кир.

— Через неделю, — заявил тот. — Возьму масло и сразу назад. Куда принести ответ?

— Пекарня Марка и Тита, что на Субуранском Спуске, — ответил Секунд, роняя монету в его ладонь. — Как принесешь ответ, получишь вторую.

— Ушлый паренек, — хмыкнул капитан. — Принесу. Я все равно в Рим поеду. Этот рейс будет последним. Зимуем в Городе.

— Я остаюсь, Секунд, — вымолвил Кир, когда они расстались с корабелом. — Мне выходить скоро, а ты поезжай к хозяйке. Можешь на барже место купить, но я бы с караваном пошел. Так быстрее. Уже к ночи дома будешь.

— Бывай, — кивнул Секунд. — Ты слишком быстро не плыви, а то этим сволочам понравится. Так и будешь на казну вкалывать.

— Да избавь господь от такой напасти, — перекрестился Кир. — Кто с казной свяжется, всегда в убытке будет.

Секунд успел проскочить в ворота прямо перед закрытием. Едва бока не ободрал створками, удостоившись отборной ругани в свой адрес. Можно было через Эмпориум пробраться, Секунд еще помнил потайные тропы. Но уж больно пачкаться неохота. Он не босяк какой-нибудь, уважаемый актор уважаемого человека.

Хозяйка Лета была дома. Секунд вошел в огромную квартиру и робко присел на стул. Он даже не знал, для чего такое жилье небольшой семье нужно. Они вот втроем в одной комнате. Хорошо, Прим съехал, а то вчетвером ютились. А ведь старший брат тоже в такой квартире живет, и не жалуется.

Хозяйка вышла через четверть часа. Она еще грудью кормит. Малыш Тит полез к ней на колени, и она терпеливо прижала его к себе.

— Ну! — она вопросительно уставилась на Секунда.

— Сомнения в смерти старшего имею, — степенно заявил тот. — Не знают матросы ни про какой караван. Про Севера слышали. Он и там уже отличился. А вот про разграбленный караван — нет. Они даже имени Марка не знают. И епископа Льва не знают.

— Я так и думала, — с облегчением выдохнула Лета, спустив малыша на пол. Тому стало скучно, и он побежал к гостю.

— Это пока ничего не значит, хозяйка, — осторожно произнес Секунд. — Может, тот корабль уже уплыл. А этим рассказывали, да они не слушали.

— Может, и так, — согласилась Лета, на лице которой появилась вымученная улыбка. — Кто первый про смерть Марка сказал?

— Матрос из порта, — не задумываясь ответил юноша. — Так в термополии кричали.

— Какой матрос? Как зовут? С какого корабля?

Секунд открыл рот и тут же закрыл. Тит больно ущипнул его, но Секунд не пошевелился. Так задумался, что даже с колен малыша не согнал.

— Не знаю, — признался он. — Все говорят «матрос».

— Вот и я не знаю, — Лета сложила руки на груди. — Я спрашивала у мастеров, у Евфимии, у мальчишек, что бегают от стола к столу. Никто сам этого матроса не видел.

— Думаешь кто-то нарочно сплетню пустил? — задумался Секунд. — Допустим. Тогда мы скоро узнаем кто. Франк говорит, что адвокатов правило есть: Is fecit cui prodest.

— Виновен тот, кому выгодно, — понимающе кивнула Лета. — Да только сам посуди, сколько таких. Марк немало ног на своем пути оттоптал. Захарий, дети покойного Аники, в коллегии пекарей бурлит все. Недовольны мастера, что лишний народец гонят за стену.

— Пелагиане, новациане, — продолжил Секунд. — Их приходы из Субуры изгнали.

— Сводники, — подхватила Лета. — Марк запретил ворованных девок в бордели принимать.

— Обиженные, — задумался Секунд, — у которых хлебные тессеры отняли. Марк ни за кого просить не пошел. Инсулярии тоже злы. Марк не дозволяет всякой швали в Субуре селиться.

— Разбойный люд, — вздохнула Лета. — У скольких из них друзей в дерьмо башкой сунули. Да много кто моего брата ненавидит. Кто угодно мог сплетню пустить. Только не то это все, не то… Я жду, когда виновник себя сам покажет. Не верю я, что глупую сплетню со зла пустили. Нет от этого проку.

— Что мне сейчас делать? — спросил Секунд. — Пройтись с Купидоном по лавкам? Наглеет народец, деньги не сдают. Надо в чувство привести.

— Нет, — голос Леты внезапно стал таким, что даже малыш Тит затих и пугливо посмотрел на мать. — Купидона брать не нужно. Сам иди. Не угрожай, не кричи, будь вежлив. Все примечай и записывай.

— Что записывать?

— Кто не сдаёт деньги и что при этом говорит. Кто спрашивает, как у нас дела, но копает слишком глубоко. Кто вдруг стал вежливее обычного. Или, наоборот, стал вести себя так, будто нас уже нет. Каждое имя запиши. Придёшь, вместе подумаем.

— И это всё? — разочарованно протянул Секунд.

— Пока всё, — твердо сказала Лета. — Марк говорил: когда ты слаб, покажи силу, когда силен, покажи слабость. Не суетимся, ждем удара. Никому не верим, кроме своих. А свои — только родня. Кто вместе с Марком на дно пойдет. Вот как мы с тобой.

Секунд встал, собрался уже уйти, но на пороге задержался.

— Хозяйка, а если окажется, что мы не правы? Что это просто досужая болтовня?

— Тогда вместе радоваться будем, — сказала Лета, подхватывая сына на руки. — А пока ходим по улицам и оглядываемся. И спим вполглаза. Я вот на дверь еще один запор поставила. И тебе советую.

Лета стояла у входа в Латеранский дворец, в толпе зевак, пришедших поглазеть на смену караула. Эта зрелище римлянам никогда не надоедало, а теперь так и вовсе. После гибели целой армии народу здесь даже больше стало. Упражнения папской стражи напоминали о былом величии и вселяли в сердца ничем необоснованную гордость. Вот, мол, какие мы. После такого толпы беженцев около диаконий казались чем-то обыденным, частью городского пейзажа. Раньше люди ждали, когда папа выйдет благословить, но он давно не покидает своих покоев. Епископ Бонифаций совсем плох.

— Пошли, — рядом возник Купидон. — Примет тебя отец архидьякон.

— Слава богу, — буркнула Лета. — Ноги уже отваливаются. С самого рассвета стою.

Она поправила платок на голове и прошла во дворец, кивнув стражникам у входа. Она знала обоих. Свои, из Субуры. Дети мастеров, немыслимыми ухищрениями оставленные на службе. Магистры коллегий закрыли на это глаза. Лета бросила по сторонам любопытный взгляд, но задержать его здесь не на чем. Ни статуй, ни роскошного убранства. Стены — либо камень, либо чистая штукатурка, под которой проглядывали замазанные фрески. Аколиты и дьяконы идут быстрым шагом. Почти у всех в руках таблички и бумажные кодексы. Они все больше и больше входят в обиход.

— Тут стой, — шепнул Купидон и просунул голову в приемную. Повернулся. — Иди, отец секретарь дозволил. Только смотри, Лета. Если что не так, конец мне. Вышибут из стражи. Опять пойду склады с маслом грабить.

— Не подведу, — тихонько сказала Лета и перекрестилась. — Подожди тут. Я недолго. Если Галл спросит, скажешь, что архидьякон меня вызвал. Понял? Не я напросилась, он сам позвал. Это важно.

— Скажу, — кивнул тот. — Такое Галл проверять не станет. Не посмеет. А если не спросит?

— Тогда не говори.

Лета стояла перед роскошной резной дверью, пытаясь успокоить суматошно бьющееся сердце. Дверь хороша. Она осталась с тех пор, когда этот дворец принадлежал Фаусте, жене императора Константина. Той самой, которую почитаемый церковью император в бане убил (3). Лета вдохнула, выдохнула, а потом решительно вошла внутрь.