Песок Гарамантиды (СИ), стр. 33

— Куда⁈ — вскрикнул Оптила. — Нельзя! Да что же вы делаете?

Он знал этот прием. Его знает любой мальчишка, выросший в степи: сначала ударить, а потом бежать, увлекая врага, пока тот не растянется, не потеряет строй, не оторвется от своих. Римляне знали это тоже, но, наверное, слишком хотели быстрой победы. Всадники вытянулись в длинную цепь и растворились в облаке пыли.

— Вот и все, — прошептал Оптила. — Они отвели конницу. Ну да ладно… У нас ведь есть готы.

Тем временем с правого края раздался чей-то крик. Оптила обернулся и не сразу понял, что произошло. Готы шли справа от римского центра. Но теперь они остановились. Гунтигис поднял копье, и вся линия замерла.

— Что он делает? — изумился кто-то из трибунов.

— Вперед! — хриплым голосом закричал Кастин. — Гунтигис! Почему встал? Вперед, германская собака!

Гунтигис посмотрел в их сторону. Оптила не мог разглядеть выражения его лица, но готов был поклясться, что тот улыбается. Рикс медленно опустил копье, и строй германцев начал отходить. Так, в полном порядке, отводят войско, когда командир уже решил, что дальше воевать не будет.

— Вилимер! — заорал Кастин. — Скачи к готам! Узнай, что делает этот висельник!

Всадник сорвался с холма и поскакал вниз. Оптила проводил его взглядом. Тот долетел до Гунтигиса, остановился и что-то крикнул. Оптила не слышал, о чем они говорили, но видимо, трибун получил ответ, потому что вернулся бледный, как покойник.

— Что он сказал? — прорычал Кастин.

— Гунтигис сказал, что готы воевать не будут, — выдохнул трибун. — Хлеба нет. Войска Бонифация нет. Сказал, что ты, господин нарушил договор.

Стало тихо.

Оптила смотрел на отступающих готов и понимал, что это конец. Союзники предали. Но почему? Договорились с вандалами? Или слишком долго ждали обещанного хлеба? Оптила этого не знал. Видел только, что войско римлян раскололось пополам. Правая его половина уходила прочь, взбираясь на вершину соседнего пригорка.

И тут земля задрожала. Звук шел из-за лесистого холма, что стоял за готским станом, и ничего хорошего не предвещал. Низкий, ровный, нарастающий все сильнее и сильнее. Такой бывает, когда тысячи копыт одновременно бьют по земле. Ты стоишь и чувствуешь, как дрожь передается от пяток до самой макушки. От нее стучат зубы, ломит все тело…

Оптила увидел, как из-за невысокого холма на правом краю долины медленно выплывает облако рыжей пыли. Кавалерия вандалов и аланов. Вот почему ее не было видно. Она стояла далеко в стороне и ждала, пока римляне завязнут у телег, пока аланские лучники оттянут на себя их конницу…

Интересно, думал Оптила. Вандалы знали, что готы уйдут и откроют правый фланг? Может, это совпадение такое? Если Гундерих рассчитал свой ход заранее, он умный человек (4).

— Бог любит вандалов больше, чем римлян, — процедил гунн. — Какой позор!

Оптила сам вырос в седле. С малых лет ездил на охоту за дикими лошадьми. Видел отряды всадников, атакующих врага. Он знал цену конному натиску. Но то, что шло на них сейчас, было другим. У гуннов по большей части легкая конница. Она и воюет соответствующе: стрела, уход, снова стрела. И только потом, когда порядки врага расстроены, в бой идет доспешная знать. Здесь все не так. На римлян катится железная стена. Даже кони первых рядов одеты в кольчужные попоны. Это знатнейшие из знатных. Их кони ели досыта, иначе им не унести на себе такую тяжесть.

— Это аланы! — прикусил губу Оптила. — Царя Аддака убили, а его люди подчинились вандалам! Как можно было оставить такого врага!

Сверкающие сталью всадники опустили длинные копья. Их держат двумя руками. Контусы. Это оружие пришло из степи вместе с сарматами. От атаки катафрактариев может спасти только плотный строй, и только пока он стоит. Когда стену щитов и копий удается проломить, армия исчезает, как утренний туман. Она превращается в бессмысленно орущее стадо, которое втаптывается в землю конскими копытами.

Оптила всмотрелся до боли в глазах. Лошади у большинства вандалов тощие, с выпирающими ребрами, они идут тяжело и неспешно. Только под знатью первых рядов кони сытые и гладкие. Их кормили за счёт остальных. Они шли ровным тяжёлым шагом, с какой-то неумолимой решимостью.

— Они голодные, — прошептал Гизо. — Господи, они голодные, а идут.

— Это конец, братья, — хмуро заметил Оптила. — На правом фланге пусто.

Вандалы тоже это видели. Они ударили прямо туда, где только что стояли готы.

Оптила потом много раз пытался вспомнить, как это было, и не мог. Слишком быстро все произошло. Вроде бы только недавно шел правильный строй римлян. А теперь в его правый фланг словно ударил молот, и строй разлетелся кровавыми брызгами. Первые ряды бруктеров, пытаясь развернуться, истаяли под копытами. Длинные пики пробивали щиты и людей за ними. Раздались крики, которые ни с чем не спутать: вопль отчаяния, ржание раненых лошадей, треск ломающегося дерева, звон железа.

Вторая римская линия попыталась развернуться лицом к удару. Герулы и франки сомкнули щиты и выставили копья. Несколько всадников напоролись на них и рухнули, но остальные обошли этот узел и ударили дальше, туда, где строй еще не успел сомкнуться. Пехота беспомощна против удара во фланг.

Залп плюмбат оказался почти бесполезен. Несколько лошадей упали, всадники полетели через головы, но на их место сразу встали другие. Аланы, вернувшиеся после притворного отступления, забросали строй стрелами.

— Знамена! — орал кто-то. — Не потеряйте знамена!

Остатки батавов держались. Они сомкнули щиты, образовали кольцо и стояли, пока хватало сил, а вандалы кружили, как волки вокруг раненого быка, и били пиками через край щитов. Круг сжимался. Потом знамя с драконом качнулось и упало, и круг развалился.

С испанской пехотой все было еще хуже. Доспехов нет, выучки должной нет, отваги обреченных нет. А у вандалов она есть. Тысячи озверевших от голода и отчаяния германцев полезли из-за телег и врубились в дрогнувший строй. Заходили топоры и мечи, полетели копья. Затрещали кости под ударами палиц.

— Испанцам конец, — ругнулся Оптила. — Проклятье! Может, конница поможет?

Не помогла. Римская конница возвращалась слишком поздно. Она шла, растянувшаяся, потерявшая строй, и на нее обрушилась вторая волна вандальских всадников. Оптила видел, как всадники падают с седел, как лошади мечутся без седоков и топчут своих хозяев.

— Господин магистр! — кричали вокруг Кастина. — Светлейший, уходить надо!

Кастин сидел в седле белый как мел, и смотрел на то, что осталось от его центра. На лице у него не было ни ярости, ни страха. Было только недоумение. Как будто он только сейчас начал понимать, что произошло. На его глазах гибла армия. Все, что смог собрать Рим в этот поход. Палатины умирали под ударами вандальских топоров. Отборные части на его глазах превращались в кровавое месиво под аланскими копытами. Там, где проходила конная лава, раненых не оставалось.

— Гунтигис! — завыл Кастин. — Подлая ты собака! Гореть тебе в аду!

— Господин! — трибун схватил его лошадь за узду. — Сейчас!

Кастин мотнул головой и пришпорил коня. Свита рванулась следом: нотарии, трибуны, знаменосцы. Лагерь с казной, припасами, вооружением достанется победителям.

— Уходим! — крикнул Оптила. — Мы уже все увидели.

Он не стал оглядываться. Его гнедой бил копытами, чуя кровь, и Оптила тронул бока пятками. Гунн достал лук, и первую стрелу уложил на тетиву уже на ходу. Ближайший алан был шагах в тридцати, целился в спину кому-то из бегущих. Оптила выстрелил, и тот, коротко взмахнув руками, упал под копыта своей лошади. Вторая стрела сразила еще одного. На этом везение закончилось. Гунн был один, а позади сотни.

Букеларии мчались вниз по склону, к дороге, ведущей на север. За спиной нарастал гул: вандальские всадники пошли в погоню, разворачиваясь широким веером. Оптила закашлялся. Пыль забивала горло. Мимо бежали люди: батавы без щитов, франки с пустыми ножнами, герулы и испанцы. Раненые молили о пощаде, но пощады никто не давал. Готов среди бегущих не было. Они стояли на гребне холма, неподвижные, и смотрели.