Новый каменный век. Том VII (СИ), стр. 51

Я уже видел, как Канк собирается выйти вперёд, чтобы показать свои шрамы. Но его прервал всё тот же старик.

— К чему эти россказни? — прищурился он.

— Я тоже увидал дары, что не знал прежде, — разлетелся певучий голос Вияка, не давая переключить внимание. По-видимому, он понял, чего я добиваюсь. И, похоже, был на моей стороне, чего я и добивался. — Видно мне, что те дары и волкам впору будут. И я желаю принять их, если Тан-Ор-Ах позволит взять, — он коротко кивнул Харну.

Харну ничего не оставалось, кроме как начать говорить со своей стаей.

— Тан-Ор-Ах принял нас, дал еды и питья, посадил у своего костра и выхаживает наших хворых. Волки не забывают блага, — он глянул на Ветра, я положил руку ему на холку, начал чесать за ухом. — В обмен на его помощь — Серые Волки отплатят помощью. Мы пойдём с ним к Древу, как уйдут снега и распустится зелена. Проведём их к месту, куда Белый Волк привёл когда-то свою стаю, — он вышел вперёд, пошёл ко мне. — Туда, откуда разбрелись волки по жилам гор, где ветви касаются камня и застилают Синие луга. И пойду до того момента я бок о бок с ним, — Харн встал по мою левую руку, с другой стороны был Ветер. — А вы… последуете за мной? — обратился он к своей стае.

— Ты желаешь идти за ним? Отринуть стаю? — прошипел Падак.

— Он пойдёт рядом со мной, а не позади, — начал я, но Харн поднял руку, невысоко, с просьбой дать слово.

Вождь оглянулся на пламя за спиной, на дым, уходящий в небо. Затем посмотрел в сторону, на долину, в ту сторону, откуда они пришли и где потеряли больше, чем могли себе позволить. Ответы на нападки Падака у него без сомнений были, но, видимо, он долго не желал вступать в прямую конфронтацию. Но старик не оставил выбора.

— Я не отрину стаю никогда, — выдохнул он и сжал кулаки. — Ты много советовал Мудрому волку, шептал Говорящему. И где же они теперь?

— Ты винишь меня? Перед стаей и чужаками?

— Не они чужаки, — ухмыльнулся он. — Не они пришли к нам, когда их настигла беда. Не у нашего костра они сели. Это мы чужи здесь. — Люди закивали, понимая, что Падак говорил резко, непомерно неблагодарно. — Многие остались там, в снегах, на равнине! — тон его изменился, голос начал разрастаться. — И не позволю я, чтобы ещё больше ушли к предкам в этих снегах! Тот же, кто слов моих не хочет слушать, — пусть выйдет и скажет!

Естественно, никто не проронил и звука, казалось, что люди обратились в статуи. Они не двигались, едва дышали. Даже Падак замолчал, ведь одно дело говорить за стаю, а другое — лично за себя. Такова ответственность в каменном веке. Если ты позволяешь себе перечить вождю, то будь добр — сойдись с ним лицом к лицу.

А у волков такое решалось отнюдь не словами.

— У Ивы сильные охотники, — послышался голос Арека. Охотник не выступал вперёд, стоял позади всех, но казался выше прочих. — На охоте, если будут держать право волка да добычу делить как следует, — только лучше будет Серым.

— Последний удар — печень твоя, ха-ха! — рассмеялся Ранд.

— И готовят они занятно! — крикнула Эйра. — И Ака весёлая девка, если б худо у них было, так бы губы не тянула! — её голос налился забавой, и она стиснула Аку одной рукой, придвинув к себе.

— Дана… — нерешительно заговорил Ган, стоя рядом с соколами, — … ну, из моей стаи она… вот, — он глянул на девушку рядом, — сказала, что Тан-Ор-Ах может защитить даже от самого Чёрного Волка… он убил того, — Ган сжал губы, но продолжил: — Я никогда не воздам Серым Волкам за то, что дали место у своего костра… — он кивнул Харну. — Но зима забрала слишком много, чтобы рисковать тем, что у нас есть сейчас, — под конец он опустил голову, то ли от смущения, то ли от горькой правды.

— Кто ещё желает сказать? — спросил Харн.

И тогда вдруг вопрос задала та, от которой никто не ожидал. Одна из близняшек, что мне предлагал Харн при нашей встрече. Я не понял кто именно — Тана или Дика, но её вопрос бил в самую суть.

— Зачем… к Древу?

Все взгляды вновь обратились ко мне. Интерес виднелся даже в глазах листьев Ивы, ведь не все знали, зачем я туда собираюсь. И признаться, даже мне было сложно ответить однозначно. С момента, как я принял это решение, прошло немало месяцев. Многое для меня изменилось. Да и сам я изменился.

И я ответил то, что должен был:

— Те Дары, что видели вы, я желаю подарить всем волкам, — ответил я слишком просто, чтобы это было истиной. И понял, что моя ответственность теперь не заключена в рамки одной стаи или племени. Я уже поставил под угрозу целую популяцию тем, что позволил атлатлю распространиться. — Но больше этого хочу, чтобы кровь не проливалась по воле очередного Ваки. Желаю изничтожить семена Чёрного Волка. Увидеть то, что оставил всем… — я посмотрел на Ветра, — Белый Волк.

Всё это звучало немного сумбурно, нерасторопно даже, но каждый понял то, что сам хотел. Они видели меня и белого волка рядом со мной. Видели дары, что не знали прежде. Знали, что я был тем, кто победил Варм-Ора, что нёс память Чёрного Волка. И теперь я веду разные стаи туда, куда когда-то людей привёл Белый Волк.

«Если мне придётся стать тем, про кого говорил Сови, чтобы добиться своих целей… — подумал я, вспомнив его слова, — то я готов».

Больше вопросов не было. Я вернулся к своим. Харн к своим. Мы постояли, ещё провожая Дуга к кострам предков. Затем отправились к большому костру, где мужчины рассказывали об охотах, женщины делились секретами и обсуждали мужчин, сонная ребятня играла между собой. Позже начали петь. Долго, и куда протяжнее, чем обычно. Били бубны и барабаны, разливалась костяная флейта и гремели удары о грудь, топанье ног.

Смерть было принято провожать громко, словно люди пытались показать ей, как сильно любят жизнь.

Но в конце концов все постепенно разошлись по шалашам, чтобы отправиться в царство греческого бога, чьё имя ещё не звучало в этом мире.

— Мы ведь могли спасти его от Той стороны? — тихонько спросила Уна, уткнувшись мне носиком в грудь. — Правда же могли?

— Могли. Я верю в это, — ответил я. — Не всё нам под силу, но любой шанс лучше, чем…

— Сдаться?

Уна, наверное, была первой, кто стал относиться к Той стороне не как к освобождению, а как к окончанию пути. Нет, она всё ещё верила в костры предков, синие луга, костёр небес, что горит днём, и глаз волка, появляющийся ночью. Это всё было частью её жизни, культуры, окружающей её с рождения.

Только она была одной из немногих, кто плакал этой ночью — от обиды или грусти — я не знал, но чувствовал влагу кожей, горячие слёзы касались меня, и тогда я крепко прижимал её к себе.

— Да. Лучше попытаться и проиграть, чем не пытаться вовсе, — сказал я нечто весьма резкое для того, кто столько прожил.

Вскоре Уна тихо засопела, уснула крепко, как бывает после слёз и всхлипов. А я лежал и думал, что делать дальше. Мне предстояло не просто собрать кучу народа и отправиться куда-то. Нужно было организовать их, создать правила, что будут ясны и понятны каждому. Улучшить всё то, чего мы достигли сейчас. И сделать многое, что ещё не успели.

«Когда я приду к Древу, не должно быть стаи, что могла бы навредить Великой Иве. И прежде всего, чтобы сама Ива не навредила себе», — думал я, когда мысли уже начинали путаться, перескакивать.

Сон накатывал волнами, пока я окончательно не провалился в него.

Я стоял в узком каньоне. Вода обтекала щиколотки, холодная до ломоты, и под её прозрачной дрожью виднелись гладкие камни — белые, серые, с тонкими рыжими прожилками. Я раскинул руки. Пальцы коснулись скал с обеих сторон. Сырой камень, мелкие щербины, клочок мха, мягкий и скользкий под ладонью.

Высоко над головой синела узкая полоска неба.

Я двинулся вперёд, осторожно выбирая, куда поставить ногу. Вода плескалась у мокасин, билась о выступы, уходила дальше, за плавный изгиб каменной стены. И я пошёл за ней.

Не знаю, когда ущелье начало расширяться. Только в какой-то момент руки уже не доставали до скал. Между водой и камнем появилась полоса гальки, потом — песок, низкие кусты с мелкими жёсткими листьями. Солнце пробилось сверху и легло на противоположную стену. В её трещинах ещё держалась густая синяя тень, а выступы уже светились тёплым, почти медовым цветом.