Новый каменный век. Том VII (СИ), стр. 34
— Поешь, — сказал я. — Кон, скажи мне, если не поест.
— Да, Тан-Ор-Ах, — ответил мальчик рядом.
Женщина даже не пыталась возражать. От нас сейчас зависела жизнь её дитяти, и она это хорошо понимала.
Охотник с переломом больную руку прятал под одеждой, здоровой придерживал чашу.
— Пальцы ещё при мне, — сообщил он, завидев мой взгляд.
— Смотри, чтоб так и осталось.
Он хмыкнул, но руку показал. Пальцы были тёплыми, чувствительность сохранялась. На этот раз он уже не пытался ничего перевязывать зубами, и я решил, что хотя бы часть утреннего разговора не прошла зря. Шины же держались хорошо, Уна отлично поработала.
Выйдя на улицу, я позвал Ветра, и тот уже был готов отправиться к тёплому костру и шумным людям. Уна вышла за мной проводить.
— Я к Харну, постараюсь за Дуга договориться, — сказал я ей. — Если тот охотник позовёт — сразу ко мне. Или если сильнее знобить начнёт, путаться в словах.
— Позову, — ответила она и задержала мою руку. — Ты же ещё придёшь?
— Приду.
Я коснулся её пальцев и отпустил. Она вернулась под полог, а я пошёл к Большому Костру. По пути я продолжал думать о том, сколь сильно люди зависят от удачи. И ещё… об антибиотиках.
«Есть ли хоть малейший шанс, что я смогу их добыть?» — задавался я вопросом, на который не смел давать хоть какой-то ответ.
Меня заметили ещё на подходе. Кто-то подвинулся, освобождая место, Канк поднял голову и махнул рукой. Вияк рядом с ним уже покачивался, негромко тянул низкий звук, пробуя голос. Остальные ели, говорили, хвастали охотами и побрякушками из костей, камня и дерева. Счастливый вечер — редкость для них.
Но мне пока было не до этого всего.
— Харн, отойдём.
Вождь посмотрел мне в лицо, и улыбка с него сошла. Он поставил чашу возле Эйры, тяжело поднялся. Арек тоже было шевельнулся, но Харн остановил его ладонью.
Мы отошли за сложенные жерди, туда, где свет костра ещё доставал до снега, но лица уже терялись в тени. Отсюда хорошо виднелись люди: тёмные спины, блестящие щёки, пар над чашами.
— Ну, чего хочешь, Тан-Ор-Ах? — спросил Харн.
— Ступню твоему охотнику придётся отсечь. Целиком.
Он выдохнул через нос и отвёл взгляд.
— Другого не придумал?
— Нет. Погибшую плоть не вернуть. И теперь там начинается гниль.
За жердями глухо ударили ладонями по бёдрам. Раз, другой. Несколько голосов подхватили Вияка, протянули звук, оборвали и начали снова.
Харн слушал не их.
— Сколько он ещё проживёт?
— Боюсь, считаные дни. Около ладони ночей, может, меньше. Может, дольше — точно не скажу. Если гниль быстро пойдёт дальше, и двух ночей не получит.
Я не отводил глаз. Мне хотелось назвать что-то определённое, чтобы он наконец понял и перестал искать у меня другой ответ. Но выдавать собственную тревогу за знание было бы слишком удобным обманом.
— До нашей стоянки не дотянет? — спросил он.
— Я бы на это не рассчитывал.
Харн провёл ладонью по бороде. После бани она распушилась, и этот обычный жест почему-то напомнил его смех, когда Эйра велела надеть шкуры. Совсем другой человек стоял сейчас рядом со мной.
— А отсечёшь — будет жить?
— Может остаться жив. Но обещать не стану. Ни тебе, ни ему. Он может умереть у меня под руками. Или позже, когда покажется, что всё уже позади.
Харн резко глянул на меня.
— Весь день говорил, что чёрных духов гонишь.
— И многих гоним. Но не всех.
Он сжал губы.
Сказать это ему было неприятно. После всего, что я сегодня показывал, после бани, мыла, пищи, уверенных указаний — вдруг признать, что у моего дара имеется вполне отчётливый предел. Но сейчас от этого зависело слишком многое.
— Он не согласился, — добавил я.
— Знаю я его. Конечно, не согласился.
Вождь отвернулся к костру. Песня уже набирала силу. Мужские голоса ложились низко, женщины отвечали выше, поверх них проступал тонкий свист. Кто-то хлопал не в лад, сбивался, смеялся и начинал снова.
Харн молчал так долго, что я уже собирался вернуться.
— На равнине, — заговорил он вдруг, — когда ветер шкуры порвал, этот дважды назад ходил. За теми, кто отстал. Я сказал: «Брось, сам ляжешь». Не бросил.
Я посмотрел на него.
— Потом камень тот. Уж думали, немного полежит, опять пойдёт.
Он носком ноги продавил снег, рассеянно загребая его к жерди.
— Всё ждём, когда пойдёт.
— Прежним он уже не станет, Харн.
— Услышал я, — раздражённо бросил вождь. Но злость была направлена не на меня. — Не глухой.
Я не стал отвечать.
Он глядел на своих людей.
— А если останется жив… — начал он.
— Ему найдётся дело.
— Я не тебя спрашиваю, чем занять своего волка, — огрызнулся Харн, но следом добавил тише: — Найдётся. Сам знаю.
Он ещё раз посмотрел на шалаши, потом повернулся ко мне всем корпусом.
— Делай, что нужно. Я с ним поговорю.
— Я сказал ему, что насильно не стану.
— И не станешь. Поговорю, сказал же. Не вязать его пойду.
Я кивнул.
Харн шагнул ближе. Свет костра выхватил его щёку, край носа, неподвижные глаза.
— А если помрёт — кровь его на меня ляжет.
Я невольно задержал дыхание.
— Харн…
— Услышал ты? — негромко, но жёстко перебил он. — Я его сюда привёл. Я к тебе с ним пришёл. И я скажу волкам, что знал, на что согласился. Ни тебя, ни твою женщину за его смерть не укусят.
На миг мне стало легче.
— Ты понял, что даже после ножа он может умереть? — спросил я в последний раз.
— Понял.
Он посмотрел на мои руки.
— Только ты всё, что знаешь, сделай. Не меньше.
Я медленно кивнул.
— Всё, что смогу.
Харн подтянул пояс и пошёл к шалашам, минуя круг певших. Эйра окликнула его, но он лишь поднял ладонь, показывая, что скоро вернётся.
А я остался возле жердей.
У костра пели всё громче. Белк заметил меня, чуть подался вперёд, ожидая, что подойду и наконец скажу ему, чем всё закончилось.
Но пока ничего ещё не закончилось
Интерлюдия
Часть первая
Белк и Ранд. Раннее утро
Белк любил вставать раньше, чем пробуждалась стоянка. Как правило, ещё до того, как костёр небес окрашивал землю цветом. Ему было удобно разойтись и привести себя в порядок до того, как начнётся суета и шум. Он не любил шум.
Сначала он натягивал на себя мягкую нижнюю кожу, следом средние шкуры — жилетку и вторые штаны, затем тяжёлые верхние шкуры, втискивал громадную лапу, завёрнутую в лыковый плетёный носок с сухим мхом, затем в унты, оборачивал бычью шею тёплым лоскутом, накидывал капюшон. И только тогда вылазил из шалаша, разминал кости и, дрожа, ковылял, прихрамывая в сторону банного шалаша. Его нога почти зажила, но двигаться свободно, как прежде, он ещё не мог.
— Раздражает как… ха… — приговаривал он, кривясь, когда рану иной раз пронизывал болезненный укол.
Морозный воздух покалывал ноздри, пар оставлял капельки воды на щётке под верхней губой. И он провёл рукой, думая, что стоит сбрить раздражающую поросль. В отличие от большинства соплеменников, он совсем не любил растительность на лице. Она чесалась, мешала, еда на ней вечно оставалась — неудобно это.
— Фуу-ууф… — потерев ладони, он постарался согреть их дыханием и скривился из-за запаха изо рта.
Рука его залезла за ворот, нащупала небольшой карман, откуда выудила мешочек. Там у него всегда лежало немного живицы и личный кусок мыла. «Кровь дерева» отлично помогала от запаха, да и зубы лечила. Зубы эти, вообще, вечная напасть. Так что вскоре он шёл, уже пожёвывая древесную смолу.
Когда он прошёл глубже, начались шалаши Серых Волков. Он оглядывал их и видел, что они точно такие же, как у них самих. Он любил подмечать мелочи, самые несущественные различия. Так и в шалашах было. У разных стай они хоть немного, но отличались.
У них же — точно такие же.
— Одной же мы стаи. Не стоит Иву так поступать, — прошептал он одними губами.