Новый каменный век. Том VII (СИ), стр. 3
— Семеро… — выдохнул я, прикрывая глаза.
И их смерти были на моей совести.
— Как они погибли?
— Шайя… ты знаешь. Айган остался там, перед фортом. Дротик попал ему в голову, он умер сразу, — начал рассказывать я, и жуткие картины одна за другой поплыли перед глазами. — Ахру нашли у склона. Копьё попало в живот. Она умирала долго, но мы не успели помочь.
«Именно я оставил её одну…» — пульсировала мысль вместе с маячившей перед глазами маской бледного, искажённого болью лица женщины. В ушах всё ещё слышался её хрип, перемешанный с рыком, а перед глазами стоял взгляд — полный искренней надежды на то, что она не умрёт, что я помогу ей.
Но я не смог помочь ей.
— Она успела спустить бревно по склону, один из волков отправился вниз вместе с ним. Второй, видимо, успел забраться, завязалась драка, — продолжил я. — Мы нагнали его по кровавому следу: он полз вниз. Одна нога была перебита макуауитлем выше колена, кисть висела на одних жилах.
— Ты убил его?
— Да. Перерезал горло, — кивнул я.
— Хорошо, — кивнул Белк.
— Тика принёс Угша… Он уже был мёртв. — Я вновь видел юное тело на руках неандертальца. Копьё пробило грудину, почти вышло со спины. Он умер быстро и достойно — так говорили другие, а я видел лишь маленького мёртвого мальчика. — Угша рассказал, что волк обошёл ямы, выскочил из бури. Он с младшими отдёрнулся назад, ушёл за печи. А Тик кинулся на охотника.
— Тик убил его?
— Нет, — покачал я головой. — Угша метнул дротик, затем добил топором.
Хуже всего было то, что остальные умерли даже не сражаясь. Им просто не повезло. Гуна нашли забившимся в угол форта — он сгорел заживо от нашего же огня. Хару затоптали насмерть, когда все отступали. Девочка, пришедшая к нам с соколами, чьего имени я даже не знал… Ей в спину прилетел один из дротиков, когда тыл отступал.
И прямо сейчас Уна и Кон старались помочь остальным. Раны получили многие, и большинство осознали это лишь после окончания битвы. Канку обожгло руку кислотой, пока он в спешке помогал женщинам. Ака едва не оказалась на Той стороне, но дротик прошёл по касательной, глубоко распоров плечо. Дагу раскроило голову одним из камней, брошенных из пращи…
И всё это из-за меня!
— Эй, Ив, — позвал Белк, выдёргивая меня из мрачных мыслей. — Вака мог убить всех, если бы не ты.
— Да, мог, — кивнул я, сжимая кулаки. — А ещё все они могли остаться живы. Они верили, что я смогу защитить их! Верили мне!
— Аза рассказывал, что Белый Волк однажды сказал… — Он сделал паузу, словно вспоминая. — «Не забывай о тех, чья тропа оборвалась, но не останавливайся рядом с ними — ступай с теми, чья ещё продолжается».
— Ха… — нервно усмехнулся я. — Думаешь, я этого не понимаю? Всё это мне и так ясно! — выплюнул я.
— Так закрой пасть и помоги Уне! Чего ты сидишь тут и ноешь, как щенок⁈ Дел нету⁈ — вдруг заревел Белк так, что я аж отшатнулся. — Ты — Тан-Ор-Ах! Ты — вождь Великой Ивы!
— Ты не понимаешь! — крикнул я.
— Что не понимаю⁈ — рявкнул Белк в ответ. — То, что ты виновен в их смертях⁈ Так и есть! Но что изменится от твоего скулежа⁈ Ты вождь, а ведёшь себя как девка! У Шайи и то яйца были больше! Она сражалась до смерти! Тик бился как настоящий волк! Ахра обменяла одну жизнь на две чужие! А ты смеешь жаловаться⁈
— Я не жалуюсь! Но я…
— Заткнись уже… — прохрипел Белк и скривился от боли. — Ах-ар…
Я тут же подскочил к нему, припал на колени. Но он схватил меня за ворот и рывком подтянул к себе. Я ощутил горячее дыхание и увидел широко раскрытые, покрасневшие глаза.
— Именем первого Горма — Белого Волка! Заскули ещё хоть раз… и я лично отправлю тебя на Ту сторону! — Он оттолкнул меня. — Иди прочь, Ив! Не притворяйся Гормом, а будь им наконец! Собирай костры, почти мёртвых жарким пламенем и охрой! И помогай живым! Когда ты принял имя Тан-Ор-Ах, ты лишился права на слабость! Отказался от скорби и страха! И принял всю кровь, что прольётся за тебя!
Каждое слово Белка, будто плеть, оставляло жгучий след и разливалось внутри пульсирующей болью. Сердце колотилось о рёбра, глотку заполнил шершавый ком. Я весь дрожал, волосы встали дыбом. Я смотрел на него и понимал, что он куда достойнее меня. Все мои знания, все возможности разбивались о личную нерешительность и вшивую гуманность, вбитую мне цивилизацией.
Сколько раз я говорил себе, что не имею права на слабость? Сколько раз из-за моих чувств стая оказывалась в опасности? Сколько ещё я буду ныть и жаловаться?
— Ты и впрямь куда больше подходишь, чтобы вести стаю… — прошептал я. — Но её веду я. Я поднял голову, вгляделся ему в глаза. — И буду вести до тех пор, пока за мной идут. В следующий раз исполни сказанное, и мы сразимся как положено. Ты и я — за стаю. Один на один.
— Обязательно, — ответил Белк. — Иди.
— Спасибо тебе, медведь, — сказал я, уже повернувшись к выходу из шалаша.
Выйдя наружу, на свежий морозный воздух, я вдохнул полной грудью, и в носу тут же закололо от холода. Нет никакого толка от стыда и скорби. Нет у меня и права страдать от собственных ошибок. Мне остаётся лишь принять их, сделать выводы и помочь тем, кто нуждается в помощи. Неизвестно, что ждёт меня впереди, но я знаю точно, что легко не будет.
Стае нужен сильный вождь. Но… я не собирался отдавать её ни Белку, ни Ранду, ни кому-либо ещё. Я только и делал, что готовился к смерти, будто сдался ещё давно, ещё тогда, когда впервые взглянул на низко висящие серые облака, пустынную мамонтовую степь и ледяной щит, покрывающий горы. Старик в теле раненого первобытного юнца… Смех, да и только.
«И я всё ещё жив, хотя должен был умереть ещё тогда… — подумал я. — Не подставь он мне плечо, всё кончилось бы, даже не начавшись. И каждый раз он снова подставляет плечо, раз за разом помогает мне двигаться дальше».
— Этот раз — последний. Дальше я должен идти сам, — прошептал я совсем тихо: Белк никак не смог бы меня услышать. — Ветер, за мной.
Волк, до того лежавший у входа, тут же поднялся и побежал рядом со мной.
Шагая через опустевшую стоянку в сторону большого шалаша, где содержались пленные, я думал о том, что, несмотря на методы Ваки, не могу позволить себе отрицать факт: он собрал огромную общину за считаные месяцы. За тот же срок моя не набрала и трёх десятков. Это был неоспоримый факт.
«Да, он нападал, убивал, порабощал. Это, несомненно, жестоко и в итоге оказалось пагубным для него самого. Как только его авторитет немного пошатнулся, от него отвернулись». Я уже успел поговорить с несколькими пленными.
Оказалось, что его пытались убить собственные охотники. Им это не удалось, но процесс внутри уже был запущен. Эта безрассудная атака, скорее всего, стала последним шансом защитить самого себя. Запасов еды было мало, чем дольше затягивалась битва, тем больше рос страх среди охотников. Поведи он их обратно, они бы прирезали его по пути. Он был не только их главным страхом, но и главным врагом. В этом и заключалась огромная слабость насильственного покорения и интеграции поверженных племён.
Ассирийская империя перестала существовать после череды восстаний и войн, а Вавилон стал ядром Нововавилонского царства. Испанская монархия понесла колоссальный политический, военный и финансовый ущерб из-за, на первый взгляд, жалкой Нидерландской революции. Американские колонии уничтожили британскую власть над собой и создали независимое государство. Сербы, греки, болгары против Османской империи…
Почти у всех таких империй был один и тот же набор ошибок. Чрезмерное выжимание ресурсов, уничтожение и унижение местной элиты, попытка слишком быстро переделать покорённых под себя, чрезмерная жестокость как основной инструмент управления, неспособность отличить опасных противников от потенциальных союзников, отсутствие ясного преемника, раздача оружия тем, кого потом собираются держать в подчинении, и, естественно, вера в собственную непобедимость. И как только создаются условия, в которых покорённые начинают считать: «Подчиняться больше невыгодно, страх уже не так силён, а победить возможно», — процесс становится едва ли обратимым.