Навсегда, твой Лукас, стр. 8

— Меня всё интересует, — быстро говорю я. Возможно, даже слишком быстро. — Кстати, это же я предложил пойти сегодня смотреть на звёзды, разве нет?

— Но я-то сейчас говорю про парадокс дней рождения и про всё такое.

— И я пытаюсь объяснить его. Ну правда же.

Она перекатывается на бок и нарочно таращит на меня глаза. Совсем близко. Так близко, что я чувствую запах её волос — запах ванили и чуть-чуть смолы. Он такой сильный, что я едва могу дышать. Я издаю какой-то сдавленный звук, но, к счастью, она решает, что это из-за новых метеоров, потому что сразу отворачивается и устремляет взгляд в небо, в котором прочерчивается ещё один яркий штрих.

— Скорее загадывай желание, — говорит она.

— У меня нет желаний.

— Ну конечно, есть.

Джой обожает загадывать желания, но знает, что я считаю это глупостью. Переживаний много — но кто сказал, что это помогает желаниям сбыться? А кроме того, если ты в пять лет остался без отца, то, когда доходит до загадывания желаний — например, если подберёшь на улице монетку или задуваешь свечи на торте, — все обязательно смотрят на тебя с такими печальными, понимающими лицами. Потому что непременно думают, будто знают, чего я больше всего хочу — типа чтобы отец вернулся, — потому что кто же станет желать себе велосипед, или новый набор лего, или игру Pokemon Go, если можно пожелать что-то более важное? Но самое странное — что я вовсе этого не желал. И не только потому, что толком не помнил папу, но и потому, что считал это пустой и бессмысленной тратой желания. И плевать мне, кто там что думает про волшебные желания. Мёртвого человека всё равно не оживить.

Ну какой смысл желать чего-то несбыточного? А если желать чего-то попроще, твои желания обязательно окажутся или эгоизмом, или жадностью — вроде нового велосипеда или лодки побольше. Уж лучше вместо этого пожелать, чтобы мама выиграла в лотерею или завела себе нового парня, получше, чем Рэнд.

— Так что, Лукас, будешь загадывать? — Она поднимает руку и выводит пальцем дугу на фоне неба, повторяя путь упавшей звезды.

Я хочу поцеловать тебя.

— Нет, — быстро отказываюсь я. Она роняет руку, и становится тихо-тихо. Наверное, потому, что мой ответ её огорчает.

— Лукас?

— Да?

Она снова нащупывает мои пальцы, и на этот раз я знаю, что она делает это нарочно, потому что она сжимает их, и от этого мне кажется, будто в моей голове вспыхивает огонь. И я уже начинаю всерьёз думать о том, чтобы поцеловать её, но тут со мной что-то случается. Уж не знаю, по какой такой тупой причине мои глаза наливаются слезами. Я зажмуриваюсь, ужасно радуясь, что сейчас темно и она не может разглядеть, что со мной творится.

— Прости, — говорит она. — Я знаю, что у тебя нет желаний. Просто мне хочется, чтобы они у тебя были. Вот и всё, Лукас. Потому что ты их заслуживаешь. — Я киваю, стараясь втянуть слёзы обратно, обычно это прекрасно получается. Но сегодня у меня почему-то не выходит быть таким же сдержанным, как всегда. Возможно, из-за того, что случилось между мамой и Рэндом. — А пока у тебя нет своих, хочешь послушать, какое желание загадала я?

Я снова киваю.

— Ага, хочу, — говорю я.

— Ладно. — Она отпускает мою руку и садится. Я тоже сажусь, и спальный мешок спадает с наших плеч. Она подтягивает колени к груди и обхватывает их руками, продолжая смотреть в небо, усыпанное искрами звёзд. — Только, чур, не смейся. Я и сама знаю, что моё желание, наверное, наивное, но оно даже математикой подтверждается. С точки зрения вероятности. А значит, по твоим правилам, это не пустая трата желания.

— Ладно, давай говори.

— Это просто, — говорит она. — Одно идеальное желание, которое легко может сбыться.

Я сижу рядом с ней, слушаю её дыхание и смотрю на звёзды, которые вдруг начинают как-то странно перемещаться вокруг меня, все сразу. Они кружатся, мигают, меняются местами, как будто небосвод в одночасье сошёл с ума и задался целью свести с ума и меня тоже. А может, я просто слишком долго смотрел на него и теперь у меня немного кружится голова.

— Ну вот, слушай: я хочу, чтобы мы остались друзьями навсегда.

В один миг всё останавливается, утихает и приходит в порядок, и я снова осознаю, что вот они мы, прямо здесь — часть земли, часть почвы, часть грязи под нами. Потом где-то гавкает собака, и кто-то зовёт кого-то из окна, и издалека доносится гудок поезда — громкий и резкий, а потом ещё один — протяжный и печальный звук, рождённый ночью, самой темнотой. Ночью он всегда звучит печальнее, чем днём. Он сгущается в моей груди как камень, потому что напоминает мне обо всех людях в этом огромном мире, которые всё ждут, чтобы кто-то вернулся домой.

5

Джой

Я стою на залитом солнцем тротуаре возле «Пиццы Винсента», моргая от яркого света, и пытаюсь понять, сплю я или нет. Неужели я действительно держу в руках вторую подсказку Лукаса?!

Я больше не злюсь. Ни на кого. Сказать по правде, сейчас я чувствую себя так, как не чувствовала уже давным-давно.

Кажется, это и называется «ликовать».

Но теперь возникает новая проблема: я понятия не имею, что означает этот второй ключ.

Я смотрю на улицу в одну сторону, в другую — через каждые несколько шагов стоят клумбы, в которых буйствуют фиолетовые, красные и жёлтые цветы, с уличных фонарей свисают корзины, тоже полные цветов. А потом задираю голову и смотрю на небо.

Ну? Я жду, чтобы ты сказал мне что-нибудь, но вижу только солнце.

Оно стоит почти точно у меня над головой — уже около полудня. Наверное, прошло не меньше часа с тех пор, как я ушла, и если Дэйви перестал плакать, а Изабель перестала прыгать, вполне возможно, что родители снова вспомнили обо мне.

Надо было всё-таки захватить телефон. Мы с Лукасом никогда не прятали ключи слишком далеко друг от друга. И если следующий ключ уцелел — он должен быть где-то поблизости.

Как бы только догадаться, что означает «на полпути вверх, на полпути вниз».

Порт-Беннингтон вообще-то не самый туристический город. Я хочу сказать, что его не назовёшь ни особенно богатым, ни особенно красивым или ещё чем-либо примечательным, хотя, пожалуй, он не такой уж и маленький, как можно подумать, не зная его. Здесь есть целых пять начальных школ, две промежуточные и одна огромная средняя школа, где учатся только старшие классы. Те, кто наезжает в наш город летом, обычно не покидают пределов этой, самой симпатичной его части, где широкие аллеи и тротуары, цветы в кадках и прочая красота. Правда, летом туристов здесь вообще довольно много и здешние улицы битком набиты любителями моря, лодок и всего такого.

Знаешь, я никогда не любила море так сильно, как ты.

Все эти люди неспешно прохаживаются по тротуарам, едят мороженое, несут по два, три, а то и по четыре больших пакета с покупками из модных бутиков, разгуливают в нарядных шортах и босоножках на высоких каблуках, или ещё в майках с потрясающе остроумными надписями вроде «ПОРТ-БЕННИНГТОН».

Ладно-ладно, это я так.

Туристов не всегда можно распознать по одежде, но Лукас безошибочно определяет приезжих по тому, как грубо они себя ведут, ни с кем не считаясь. Как они занимают весь тротуар, громко болтая, облизывая свои рожки с мороженым, тыча пальцами в витрины и толпясь у каждой по трое-четверо так, что по тротуару уже никому не пройти. Вроде вон тех троих, возле зелёного грузовика.

Эти тоже двигаются так вызывающе медленно.

Правда, в середине улицы шаг замедляют все без исключения, потому что наша славная историческая Главная улица карабкается вверх под углом небось в целых семьдесят пять градусов. А уже начиная с сорока пяти градусов обычно чувствуешь себя так, будто совершаешь подъём на крутую гору. Именно так я чувствую себя сейчас.