Навсегда, твой Лукас, стр. 13

Я тоже помалкиваю. Подхожу и встаю рядом с ним, тихо, чтобы не мешать. Размышляю про себя о всякой всячине, о которой не стоит говорить, — например, о том, что иногда мне хочется, чтобы Рэнд был моим отцом.

Я знаю, конечно, что хотеть этого нехорошо. Джастин за это ужасно на меня злится, потому что ему Рэнд нравится гораздо меньше, чем мне. Не то чтобы он его ненавидит, вовсе нет, но он хорошо помнит нашего папу и не считает, что из Рэнда может получиться хороший отец. Главным образом потому, что Рэнд всё время врёт насчёт пива и пьёт его, даже когда нельзя. А потом мама его ругает, а он — её, и мама плачет и твердит, что это опасно для нас, и Рэнд каждый раз обещает, что он обратится за помощью и бросит пить.

Однажды он действительно так и сделал — месяца два ходил на всякие встречи страдающих от алкогольной зависимости, и дела тогда действительно пошли заметно лучше. А потом он разбил свою машину, и выяснилось, что он уже давно перестал ходить на эти встречи, а нам не сказал. В тот раз он поклялся, что хочет всё исправить. Поклялся, что бросит пить навсегда.

— Поздно, голубчик, — сказала мама. — Не возвращайся, пока тебя не отвадят от бутылки окончательно и бесповоротно.

Но эта утренняя рыбалка случилась ещё до того, и в то утро он не пьёт никакого пива. Он потягивает кофе, шутит, и мы с ним вместе смотрим на море. И всё это время мне кажется, что из него мог бы получиться хороший отец.

— Эй, Рэнд? — говорю наконец я, когда он запрокидывает синий с белым стакан, допивая остатки кофе. Мы снова подбираем свои вещи и шагаем к самому дальнему, самому тихому концу причала, что возле Подвесного моста.

— Да, Лукас?

Я как следует сосредотачиваюсь, чтобы ничего не испортить, потому что я тоже вдруг вспомнил одну шутку — сам не знаю откуда:

— Какой лучший способ поймать рыбу?

Рэнд поворачивается в мою сторону, приподняв бровь. Он протягивает мне удочку, я сажусь на корточки, открываю банку с червями, достаю одного и, задержав дыхание, насаживаю его, мягкого и скользкого, на крючок, приговаривая про себя: «Прости, червяк, прости». Потом вытираю руки о штаны и смотрю на чайку, которая ныряет с неба вниз и усаживается на мачту славного маленького парусника с названием YOLO на борту. Она не сводит с нас глаз и вопит — злобно и требовательно. Наверное, хочет, чтобы червяка отдали ей.

— Ей-богу, парень, не знаю, — говорит Рэнд. — Сдаюсь. И какой же это способ?

Я поднимаюсь, показываю ему наживлённый крючок, и он одобрительно кивает.

— Попросить кого-нибудь бросить её тебе, — говорю я.

Секунда проходит, прежде чем на физиономии Рэнда расплывается широкая глупая улыбка. Чайка тоже вскрикивает, как будто соль шутки дошла и до неё, а Рэнд запрокидывает голову и хохочет, хохочет во всё горло.

Я шагаю от Главной улицы в сторону лодочного причала и B&B. Мне хочется сразу много всего, но особенно — чтобы Джой сейчас была со мной. Но, конечно, её здесь нет, потому что это бы только всё испортило.

Самое лучшее в Джой — с ней всегда весело, а самое худшее в «охоте за сокровищами» — что вот эту часть, закладывание ключей, нужно делать в одиночку. Если бы она была со мной, мы бы сейчас смеялись и болтали и она вприпрыжку бежала бы вперёд, морща нос и говоря: «Ой, нет, только не этот рыболовный магазин! Опять ты меня туда тащишь! Там же дохлой рыбой воняет!» А я бы поддавал ногой камешек — один и тот же, от самого дома и до начала гравийной дороги, которая ведёт к причалу, — и моя голова не была бы занята мыслями о том, что из Рэнда мог бы получиться вполне сносный отец, но он ушёл.

Хотя завтрашний день, конечно, всё искупит. Уж я-то знаю. Когда Джой увидит, как здорово я всё придумал и сколько сил на это потратил.

Это ведь особенная «охота». Самая лучшая. А в конце её будет поджидать красный кулон-сердечко.

И ещё записка.

Если, конечно, я решу её оставить.

Но пока я склоняюсь к тому, чтобы это сделать.

Шагая к протянувшейся вдоль залива веренице магазинов, я думаю и о другом — о том, как всё будет завтра утром, и мысленно проделываю каждый завтрашний шаг.

Я встану рано-рано и суну первый ключ ей под дверь. Потом дождусь, пока она закончит с Большим Именинным Завтраком Семьи Фонсека, как у них заведено, и найдёт мой конверт. Когда она поймёт, что я имел в виду «Пиццу Винсента», и отправится туда, я уже буду ждать её снаружи. А уж в поход по остальным местам я пойду вместе с ней. Но подсказывать не буду — нет-нет, ни за что. Буду держать рот на замке. Пусть сама догадается, где именно я спрятал каждый следующий ключ.

Что касается Большого Именинного Завтрака, то дело не в том, что меня не приглашали, — наоборот, я вполне мог бы пойти. Они каждый год меня приглашают. Но всё же это внутрисемейное событие, и я предпочитаю оставаться в стороне. Иначе я буду думать, что они меня просто жалеют, поэтому и приглашают. Джой, конечно, твердит: «Нет, Лукас, неправда. Мы рады, когда ты с нами». Но я-то помню, что когда-то её семья хотела, чтобы она держалась подальше от меня. Мы с мамой и Джастином казались им неподходящей компанией для их дочери.

— Это только из-за Джастина, а не из-за тебя, — постоянно напоминает она мне. — Ты и сам должен признать, что с ним вечно какие-то проблемы. Но тебя они тогда не знали, а сейчас знают, и давно не хуже меня поняли, какой ты замечательный.

Но Джастин-то всё равно мой брат, и я его люблю, так что положение, как ни крути, получается не совсем приятное.

Да и в любом случае, вечером я приду к ним на торт, и это здорово, потому что Изабель и Дэйви меня обожают, да и вообще именинный торт — это самое главное.

Как только я вспомнил про Изабель, я понял, где спрячу красную коробочку с кулоном и запиской. Это прямо рядом с квартирой Джой, перед их дверью, где стоит большая кадка с каким-то искусственным растением. Изабель всё время прячется там, когда знает, что я приду. Мы с Джой покатываемся со смеху: Изабель думает, будто её не видно за этим растением, потому что оно выше её, и не понимает, что я всё равно вижу её согнутую спинку — ведь мы смотрим на неё сверху.

Я прибавляю шагу, и вскоре впереди уже виднеются тыльные стороны зданий вдоль Приморской дороги, а за ними — самые высокие мачты парусников и верхушки деревьев, окаймляющих парк и бросающих прохладную тень на большую беседку в его центре.

Наш лодочный причал — место, гораздо более оживлённое, чем док возле мыса. Здесь полно всего — магазин для сёрферов, мексиканская закусочная с тако, ресторанчик, который летом выставляет столики прямо на пирс, рыболовный магазин B&B и ещё несколько других лавочек. Тот док, возле мыса, предназначен только для рыбаков и сборщиков моллюсков. По сути, это просто причал, где они держат свои лодки. Вдоль пляжа и заболоченной части побережья натыкано ещё несколько мелких, большей частью заброшенных доков, кое-как сколоченных из ломаных досок и заросших травой и рогозом. Люди обычно держат там свои каяки и прочие штуки, слишком громоздкие, чтобы возить их на машине, но со временем из-за воды и непогоды добираться до них становится слишком сложно. В одном из таких доков мы прячем нашего «Морского чёрта» и его мотор. Наверное, Ченс и Джастин уже сволокли его в воду.

Я подхожу к B&B, размышляя об этом доке и о том, чем сейчас заняты Ченс и Джастин. Возможно, они уже завели мотор и гонят на середину залива.

Мне бы тоже хотелось быть там, с ними: кругом вода, ничего, кроме воды, ветер обдувает лицо, глаза слепят яркие блики на поверхности. Мне даже не обязательно ловить рыбу или ещё как-то развлекаться. Я и так не скучаю. Могу просто сидеть и глазеть, как бьют хвостами морские петухи, топорща широкие, как слоновьи уши, грудные плавники. Или смотреть на туповатых бакланов, рассевшихся на оградах плавучих доков и задравших вверх оранжевые клювы, похожие на ряды дорожных конусов. Что-то в них есть от пингвинов — только как будто голых, забывших надеть свои нарядные чёрно-белые смокинги.