Исповедь смертного греха 5, стр. 2

Свет... Всего две секции из восьми в медблоке с действующей капсулой, где освещение вообще не должно опускаться ниже полного. Значит, его опустили принудительно, по всему уровню, и мощность кто-то распределял вручную.

Звук. Вернее, его отсутствие. «Монолит» никогда не молчит. Вентиляция под два и одна десятая G, компрессоры, транспортные шахты, шаги по рёбрам перекрытий, которые слышно через две палубы. Я знал, как база звучит ночью, в тревогу и в выходной. Сейчас она не звучала никак.

И люди.

Дашка сидела на корточках в куртке не по размеру, и куртка явно была мужской. У Мишки на скуле ссадина, которой раньше не было. У Лёхи забинтована кисть, у Марты трясутся пальцы, и она прячет это, сцепив их в замок. Санёк за всё время не сказал ни слова, а Санёк молчит только тогда, когда у него нет готового блока, которым можно закрыть паузу.

Карина стояла у капсулы в чужом комбинезоне на два размера больше, с обрезанными рукавами. Коса исчезла. Волосы срезаны неровно, чуть ниже уха, под углом. Похоже ножом, в одно движение.

Я перебрал всё это за несколько секунд, и картинка мне очень не понравилась.

— Так, — сказал я, — а теперь рассказывайте по-настоящему.

Первым заговорил Мишка.

— Кокон, — начал он. — Тот удар, который ты почувствовал. Он вошёл в грунт в семи километрах от периметра, по северному сектору.

— Наш? С Полигона?

— Не знаю.

— Как это — не знаешь?

— Так и не знаю, Кость. — Мишка развёл руками. — Внешние камеры северного направления сдохли в первые минуты. У нас есть один кусок записи с дальнего датчика, длиной в четыре секунды, да и те в лютой засветке. Форма похожа. Размер тоже. Но то же это тело или второе такое же, никто тебе не скажет.

— Наш стартовал на наших глазах, — сказала Марта. Голос у неё был тихий и сиплый. — Пять суток пути до врат при их тяге. Сюда он мог прийти только через врата. Но откуда он взялся, из какой системы явился, никто не знает.

— Или не через врата, — сказал Лёха.

— Может, и так, — пожала плечами она.

Я лежал и смотрел в потолок.

Если этот кокон пришёл через врата, значит, рой умеет ими пользоваться. Если пришёл сам, значит, они умеют летать быстро.

— Дальше, — сказал я.

— Дальше он раскрылся. — Мишка щёлкнул пальцами. — Вот так, буквально за секунду. Датчики биоактивности по северу легли в течение первых минут, все разом. Дашка их выводила на общий экран, было видно, как фронт идёт от точки.

— Я думала, у меня сетка сыплется, — вставила Дашка. — Побежала смотреть логи, а там всё живое.

— Что живое? — не понял я.

— Фауна, Кость. Вся планета!

И вот тут до меня начало доходить.

«Монолит» стоит на планете, которую никто никогда не осваивал. Периметр здесь не декоративный. Два и одна десятая гравитации выращивают тварей под тонну весом, и я знал их по карточкам внутренней базы, куда нас загоняли на первом курсе. Триста с лишним видов, повадки, ареалы, схемы поведения при контакте. Одиночные охотники. Территориальные, злые и предсказуемые. К ограждению они не подходят, потому что их отучили. И сделали это максимально жёстко.

— Периметр атаковали через сорок минут после удара, — сказала Карина.

— Звери?

— Они...

— Сколько?

— Много, мы со счёта сбились, — сказал Лёха. — Но дело даже не в этом, а в том, как они шли.

Он замолчал, будто подбирал слова, и подбирал их долго.

— Сначала ударили в западные ворота, — сказал он наконец. — Особей тридцать, в лоб, по открытому. Их положили. Все посты стянули на запад, потому что там начиналось вторжение и потому что так положено. А через минуту с востока зашла основная масса, и их там было уже не тридцать. И зашла эта масса ровно в тот сектор, из которого людей увели минутой раньше.

— Совпадение? — предположил я.

— Второй раз то же самое. И третий. Но на третьей волне они прошли в открытую секцию, потому что мы её сами открыли, когда перебрасывали резерв. Кость, они читали наши перемещения. Они выманивали...

— И турели они не обходили, — сказал Мишка, — Первая волна ложится на подходе, её перемалывают. Вторая идёт по телам первой и выносит башню, пока та остывает от перегрева. У турели сорок секунд до перегрева. Они подставились, дали ей эти сорок секунд и влезли.

— И они не жрали, — тихо сказала Дашка.

Я повернул к ней голову.

— Что? — снова не понял я из-за резкой смены темы.

— Они никого не ели, Кость. Ни зверьё друг друга, ни наших. Убивали и шли дальше. Ни одна тварь не остановилась над телом, чтобы оторвать себе кусок плоти.

В медблоке снова стало тихо.

— ШОК держал периметр два часа, — сказал Михеев из угла.

Все обернулись. Он стоял в той же позе и не двинулся с места.

— Две роты, подготовленные площадки, перекрёстный огонь и полный боекомплект, — продолжил он ровно. — Два часа. Потом восточный сектор перестал отвечать, и через двадцать минут за ним лёг центральный. Отход к шлюзам мы начали, когда отступать было уже некуда.

По тому, как он это сказал, я понял, что за словами «мы начали отход» стоят фамилии, которые он помнит поимённо.

— База захвачена?

— Верхние уровни, ангары, оба шлюза, транспортная шахта, — перечислил Михеев. — Всё, что выше семнадцатого горизонта, не наше.

— Эвакуация?

— Частично. Три борта ушли с площадки до того, как накрыли ангары. Гражданский персонал, лаборатории, часть курсантов младших потоков... — Он помолчал. — Четвёртый не взлетел.

— А остальные?

— Все здесь, — сказала Карина. — Все, кто успел спуститься и закрыться.

Я попытался это представить и понял, что получается плохо. Тревога, ночь, тысячи человек в замкнутом объёме и твари, которые уже внутри.

— Сколько нас?

— Двести девятнадцать, — сказал Михеев. — Утром было двести двадцать один.

Он не стал объяснять, куда делись двое, а я не стал спрашивать.

— Шесть суток, — сказал Мишка. — Мы тут сидим шесть суток, Кость. Ты — семь.

— И что делаете?

— Ничего. — Мишка криво усмехнулся, и левый глаз у него снова поехал в сторону. — В этом и прелесть. Мы сидим. Жратвы тут на две жизни, вода в замкнутом цикле, реактор в норме, воздух свой. Хоть год живи. Это же командный центр военного крыла, здесь всё рассчитано на осаду.

— Наверх не пробовали?

— Пробовали, — сказал Лёха и поднял забинтованную кисть. — На вторые сутки. Пятнадцать человек, разведка до восемнадцатого горизонта. Вернулось девять.

— Они словно ждали, — добавила Карина. — Сидели в темноте на лестничных пролётах и ждали, пока мы откроем гермодверь.

— Свет? — спросил я.

— Держим минимум, — ответила Дашка. — Реактор тянет, но всё, что мы включаем наверху, они слышат. Вентиляция на треть. Насосы по графику. Любое движение по системам они читают как открытую книгу, поэтому мы стараемся не отсвечивать.

Я лежал в капсуле, смотрел на две тусклые секции над головой и наконец понял, что меня смущало с первой минуты.

Мы прятались. Двести девятнадцать человек в бронированном сердце военного крыла корпорации, с реактором, складами и арсеналом, боялись включить свет.

— А связь? — спросил я.

Вот тут они переглянулись по-настоящему.

— Связи нет, — сказал Михеев.

— Совсем?

— Передатчик работает. Мы бьём в сеть каждые шесть часов по всем протоколам, с кодом бедствия военного крыла. — Он оторвался от косяка и сделал два шага к капсуле, в свет. — Шесть суток, капитан. Двадцать четыре сеанса. Нам никто не ответил.

Я замолчал.

Друзья тоже притихли и смотрели на меня. Стояли вокруг капсулы и ждали, что я скажу, потому что больше ждать было не от кого, а сказать мне было нечего. Пауза тянулась, и никто её не нарушал.

Я повернул голову к Карине.

— Ты как?

Она пожала плечами и улыбнулась краем рта.

— Вроде нормально. Пока непонятно.

— Ясно.

Я не стал спрашивать дальше. Не здесь и не при всех.

«Каин. Колония восстановится?»