"Фантастика 2026-206". Компиляция. Книги 1-24 (СИ), стр. 812

Гильдия, это слишком официально, слишком сложно и слишком дорого. Падшей “графине” под подозрением в чернокнижии лучше искать что-то попроще. А главное, это снова делало меня зависимой от кого-то.

Вечером, когда дом затих, я пошла к главному очагу в большой зале. Это было место Тихона. Я налила в блюдце молока, положила рядом кусок медового пряника, который испекла Варя.

— Хозяин, покажись. Совет твой нужен.

Воздух у камина сгустился, замерцал, и из теней соткалась невысокая, коренастая фигура домового. Он выглядел хмурым.

— Опять тоскуешь, хозяюшка, — проворчал он, не касаясь угощения. — Тоска — плохой гость. Она силы отнимает.

— Не тоскую, Тихон. Злюсь, — честно ответила я. — Злюсь на свою беспомощность. Я как слепой котёнок. Мне нужна связь с миром. Я хочу завести почтовых соек, как у мамы. Лукерья говорит, их можно найти в Гильдии Птичников.

Тихон фыркнул так, что пламя в камине взметнулось.

— Гильдия! — он сплюнул в сторону. — Сборище барыг и чванливых дураков! Они тебе продадут трёх калек по цене жеребца. Будешь ждать от них весточку до седых волос. Нет, хозяюшка, не тот путь ты выбрала.

— А какой тот? — я подалась вперёд.

Домовой хитро прищурился.

— Если хочешь поймать лучшую рыбу, не иди на базар. Иди к рыбаку, которого с базара выгнали.

— Я не понимаю.

— В любой гильдии есть мастера, а есть подмастерья. И всегда есть тот, кто талантливее всех. Тот, кто не играет по их правилам.

Я заинтересовалась. Тихон дело говорил. Всегда лучше договариваться напрямую.

— Был в Гильдии Птичников один такой. Звали его Филин. Прозвище у него такое, а имени его уже никто и не припомнит… Птиц чувствовал, как самого себя. Мог любую сойку с руки кормить, любой ястреб ему на плечо садился, — рассказывал Тихон, а я присела за стол, кажется, тонкая ниточка решения найдена. — Да только горд был и неуживчив. И тайны свои гильдейские не берег. Показал какому-то заезжему барону, как птиц от чумы лечить. Без ведома главы гильдии. За это его и вышвырнули. Лишили лицензии, запретили торговлю. Оклеветали. Теперь перебивается случайными заработками где-то на окраине Усть-Рубежного.

— Ты предлагаешь…

— Я предлагаю тебе найти его, — перебил Тихон. — Гильдия тебе продаст птицу. А он — создаст стаю. Он даст тебе то, чего у них нет, — верность. Потому что ты дашь ему то, чего его лишили, — дело жизни и уважение. Не ищи птиц, хозяюшка. Ищи Птичника. Возьми его на службу. Дай ему дом, кров, мастерскую. И он выведет для тебя таких соек, что будут летать быстрее ветра и обгонять любую сплетню.

Он подхватил пряник и, удовлетворённо хмыкнув, начал таять в воздухе.

— И это… — донёсся его ворчливый голос из камина, — не тоскуй. Силу свою береги. Пригодится.

Я осталась одна в тишине кухни. Тихон был прав. Мне не нужны были просто почтовые птицы. Мне нужен был союзник. Мастер, которого изгнали. Человек, которому, как и мне, нужно было вернуть своё имя и своё дело.

Найти Филина. Вот мой новый план. И я чувствовала, что это — единственно верный путь. Я не буду больше ждать милости от губернаторов и генералов. Я буду строить свою крепость. И у моей крепости будут свои собственные крылья.

Глава 41

Решение ехать в Усть-Рубежный я приняла за завтраком:

— Степан, скажи Егору, что мне нужна его телега. Завтра едем в город.

Он поднял голову от миски, прищурился:

— В Усть-Рубежный? Это ж день пути, барышня. Да ещё обратно. А по дороге…

— Знаю, — перебила я. — Поэтому выезжаем затемно.

Варя, разумеется, запротестовала, но я была непреклонна. Две недели молчания Михаила, сплетни корчмаря, пропавший инквизитор — всё это складывалось в удушающую петлю, которая затягивалась на моей шее всё сильнее и сильнее с каждым днём. Мне нужны были собственные крылья. А для этого нужен был Филин.

Перед отъездом я спустилась к серебряному дереву. Оно выросло уже в полтора моих роста, и его перламутровые ветви тихо звенели в безветренном утреннем воздухе. Я осторожно отломила одно перо, так я про себя называла длинные, узкие листья, похожие на птичьи перья, с серебристым стержнем и мерцающими прожилками. Перо было тёплым, невесомым и светилось мягким зеленоватым светом, будто в нём пульсировала жизнь.

Завернула его в чистый платок и спрятала за пазуху, рядом с мешочком семян.

— Зачем? — спросил Тихон, появившись на пне у ворот, когда я уже забиралась в телегу.

— Ты сам говорил, что Филина нужно убедить. Слова всего лишь слова. Верить нужно фактам. А это, — я коснулась платка на груди, — лучшее доказательство.

Домовой одобрительно хмыкнул и растаял в утреннем тумане.

Мы выехали, когда небо на востоке только начинало сереть. Егор правил уверено, его крепкие руки привычно держали вожжи. Лошади шли ходко по утреннему холодку. Я куталась в шерстяной плащ, который Варя сунула мне в последнюю минуту, и смотрела, как мимо проплывают тёмные ели Приграничья.

Дорога до Усть-Рубежного лежала через три перевала и одну переправу. Тракт был старым, имперским, мощённым ещё при прадедах, но местами камень просел и зарос мхом. Мы проехали мимо двух заброшенных застав с пустыми бойницами и мимо покосившегося верстового столба, на котором кто-то углём нацарапал: «Дальше — сам дурак».

— Весело тут у вас, — пробормотала я.

— А то, — усмехнулся Егор. — Местный юмор. Кто далеко от дома уехал, тот, стало быть, сам виноват.

К полудню лес начал редеть. Появились засеянные поля, хоть и скудные. Потянулись деревни с приземистыми серыми избами за покосившимися заборами, но с дымом из труб и бельём на верёвках. Радовало, что живые.

А потом я увидела Усть-Рубежный.

Город открылся внезапно, из-за поворота, и я невольно ахнула. Я ожидала увидеть большую деревню, может, с парой каменных домов. Но передо мной раскинулся настоящий, пусть и суровый, город. Каменная крепость с тёмными, почти чёрными стенами стояла на холме. Единственная, как говорил Михаил, способная выдержать прямой прорыв из Разлома. Вокруг неё теснились дома: каменные внизу, деревянные выше по склону, все с узкими окнами и тяжёлыми ставнями.

На улицах не было золочёных карет и дам в шелках. Зато были телеги, гружённые мешками с зерном и связками шкур. Были мужчины в кожаных куртках с ножами на поясе. Были крепкие, загорелые женщины с цепким, настороженным взглядом, торговавшие на лотках чем-то, от чего пахло пряностями и порохом. Были солдаты в тёмно-зелёных мундирах, патрулировавшие улицы парами.

— Центральная площадь, — Егор кивнул вперёд. — Рынок и управа. Вам куда, барышня?

— Мне нужны окраины, — сказала я оглядываясь. — Там, где живут те, кому не рады в центре.

Егор покосился на меня, но спорить не стал. Он неплохо знал город, бывал здесь на ярмарках и с моим товаром. Телега свернула с главной улицы в переулок, потом в другой, ещё у́же. Дома становились приземистее и беднее. Каменные сменились саманными, потом и вовсе землянками, вросшими в склон холма. Пахло дымом, мокрой глиной и безнадёжностью.

— Здесь живут ссыльные и те, кому совсем некуда деться, — тихо пояснил Егор. — Мне тут не по душе, барышня. Нехорошие люди.

— Мне тоже не по душе, — признала я. — Но нужный мне человек именно здесь.

Я оставила Егора с телегой у придорожной коновязи и пошла пешком. Спрашивала у каждого встречного: не знает ли кто птичника по прозвищу Филин?

Первые пятеро просто отмахнулись. Шестой, старуха с провалившимся носом и живыми чёрными глазами, торговавшая какими-то подозрительными корешками, прищурилась.

— Филин? Птичий человек? Знаю такого. На самом краю, где овраг начинается. Последний дом перед пустошью. Да только зря идёшь, красавица. Он совсем одичал. С людьми не водится. Только с птицами своими и разговаривает.

Я поблагодарила её, просто из благодарности купила пучок засушенной мяты за медяк и пошла дальше.

Дом Филина я нашла по звукам. Ещё не видя его, я услышала птичий гомон. Мелодичную, сложную перекличку, словно десяток музыкантов настраивал инструменты перед концертом.