"Фантастика 2026-206". Компиляция. Книги 1-24 (СИ), стр. 1244

Штеер прокрутил последний фрагмент. Джемисон... как тепло Советник отозвался о Джемисоне – этом явно больном типе, Мяснике, забивавшем до смерти и пленных, и сограждан, а потому известном далеко за пределами Лидии и даже Альянса. Известном в узких кругах сотрудников контрразведки, конечно.

«Если Хартманн соберет на Руре целую армию такого сброда, в первую очередь не поздоровится нам самим».

Штеер задумчиво взглянул в окно. На центральный район РУСТа спускалась ночь. Вроде бы обычное дело, но сейчас Штееру показалось, что есть нечто зловещее в этом угасании света и наступлении власти чего-то неведомого, холодного, сонного. Наверное, такие мрачные мысли возникали по аналогии с надвигающимися проблемами. Этот герр Даймонд прямо-таки олицетворял надвигающуюся на Рур тьму. Он толкал планету к пропасти, и канцлер Хартманн почему-то не мог ему противостоять. А раз так, канцлеру следовало помочь. Ну, а кто помощник лучший, чем Абвер – контрразведка небольшой, но вполне профессиональной Национальной Армии? Пусть тайный авангард армии Рура и не воюет, но без дела не сидит. Помешать этому марсианскому инициатору нового поворота во внешней политике Рура для майора Штеера теперь становилось просто делом чести.

8. Июль 2290 г., Каллисто – «Ганимед-4».

Преображенский не надевал китель уже почти полгода. После полевой формы он казался тесноватым, но зато помогал ослабленному организму мобилизоваться. Павел расправил плечи и повернулся к зеркалу боком. Здесь, в офицерской кают-компании хирургического блока ГК «Бурденко», зеркало было хорошим, в полный рост. В такие зеркала Преображенский не наблюдал себя тоже не меньше полугода. Выглядел он вроде бы неплохо. Похудел, но не осунулся, в висках пробились первые сединки, но в целом – хоть на парад, хоть под венец. От последней мысли в душе потеплело. Павел покосился на Яну:

– Ну, как?

– Я не сомневалась, что ты герой. – Яна улыбнулась. – Когда ты успел заслужить столько наград?

– Сам не знаю. – Павел коротко рассмеялся. – Просто воевал, а мне за каждый чих вешали, не спрашивая. Гордеев у нас щедрый на рапорты о представлении.

– Не слушайте его, Яна, – процедил развалившийся в кресле Бородач. – От Гордеева устной благодарности не дождешься, не то, что ходатайства о представлении к награде или внеочередного звания. Каждая медаль на груди у этого бравого подполковника – кровь, уж поверьте. Да и в штаб-офицеры к тридцати трем не каждый пробивается. Ты, орел, новый крест прикручивать собираешься?

– Дома прикручу, – отмахнулся Преображенский.

– Отставить! – Бородач осуждающе покачал головой. – А обмыть?

– Помилуйте, Борис Александрович, это же госпиталь, откуда тут «обмыть»? – Павел выразительно выгнул бровь и подмигнул товарищу.

Офицеры, как по команде, уставились на Яну. Павел лукаво, Борис нахально. Та сначала растерянно улыбнулась, а потом кивнула и полезла в шкафчик.

– Только немного, господа офицеры, – предупредила она. – Павел Петрович на реабилитации, а вас, Борис Александрович, вообще пока не выписали!

– Что так в ушах шумит, что этак, какая разница? – Бородач взял у нее небольшую склянку со спиртом и принялся колдовать над приготовлением удобоваримого напитка. – По сто граммов за орден – святое дело. У вас сахар найдется?

– Да. Лимонная кислота тоже. А вы правда награды в стакан бросаете или это только в кино так показывают?

– Даже не знаю. – Бородач усмехнулся. – Я-то в первый раз обмываю. Вон Павел Петрович, видите, сколько раз кавалер, у него спросите.

– Кавалер? А-а, в смысле орденов.

– В смысле них самых. – Борис рассмеялся.

– Вы, сударь, шут. – Павел одернул китель. – У самого этого добра не меньше.

Он принял из рук товарища пластиковый стаканчик и опустил туда орден.

– Служу Отечеству!

Яна лишь осторожно пригубила (у ее поколения было модно воздерживаться от употребления спиртного), а офицеры выпили до дна. Девушка тотчас попыталась налить им в стаканы тоника, но они отказались.

– И так разбавил, – хрипловато сказал Бородач. – Во сколько челнок вылетает?

– В пятнадцать тридцать. – Преображенский все-таки запил. – Еще час в запасе. Яна, ты собралась?

– Я... почти. – Девушка встала, но ушла в свою каюту не сразу. – Вы только не злоупотребляйте, хорошо? А то, как я тебя родителям предъявлю?

– У меня родители понимающие. – Павел погладил ее по руке. – Не волнуйся, двести граммов нас не свалят.

– Я быстро. – Яна вышла.

– Хорошая девушка. – Борис задумчиво взглянул на дверь. – У тебя с ней серьезно?

– Неделикатные вопросы задаете, ваша светлость. – Преображенский жестом предложил снова налить. – Тоньше надо быть.

– Так ведь, какие из нас на самом деле князья, ваша светлость? Только по «грузовым манифестам», в смысле – по родословным. Я тебе скажу по секрету, я вообще сомневаюсь, что у меня в роду дворяне были.

– А как же твои семейные архивы?

– А-а. – Борис поморщился, отсалютовал стаканчиком и выпил. – Триста лет назад, когда откат после красной смуты пошел, такие родословные в каждом ларьке на витрине лежали. Между сертификатами земельных участков на Луне и академическими дипломами. По сто баксов штука. Подозреваю, согрешил кто-то из предков, купил бумагу ради хохмы.

– Но ведь были среди твоих предков Полонские?

– Были. Только где гарантия, что те самые? Короче, Паша, темное у меня происхождение. Но речь не об этом. Мы с тобой не по генеалогии на князей не тянем и даже не по воспитанию – по менталитету. Не та сейчас эпоха, не те жизненные ценности, не рыцарские, понимаешь?

– Не согласен. – Преображенский помотал головой. – Мы офицеры, а это и есть современное дворянство или, если угодно, рыцарство. Мы люди воинского долга, чести и верности Отечеству... ничего, что я так пафосно?

– Да ладно, мы же вдвоем. – Борис налил еще.

– А что касается манер и этикета, это дело наживное. Главное – идея. Вот увидишь, лет через двадцать все вокруг забудут, каким было общество до Возрождения, и новые дворяне станут не хуже тех, которые сгинули в России в начале двадцатого, а в Европе к концу двадцать первого. И необязательно наш устав должен точно соответствовать старинным правилам. Он будет доработан, с учетом современного образа жизни, традиций и этикета, но ведь дворянство отличают не куртуазные манеры и устаревшая лексика, это попугайство – удел полусвета, а то, что внутри у человека. Честь и польза Отечеству, вот в чем смысл.

– Даже если Отечество тебя подставляет?

– Не греши, Боря, против совести, ты же понимаешь, где собака зарыта.

– Я понимаю. – Бородач поднял стакан. – Предлагаю за наших солдат и офицеров, живых и павших.

– Согласен.

– Я понимаю... – на этот раз Борис тоже запил, – что теперь Отчество проснулось, Гордеев и Стивенсон, вроде бы, все временно урегулировали. Между Землей и Марсом бессрочное перемирие. Но почему раньше-то этого было не сделать? Почему Френо не пнул Дюссона еще до Лидии и не переговорил с Кентом?

– Не распознал гада.

– Ладно, Огюст слепой и тупой! Но там же во дворце еще десять сотен политиков и десять тысяч всяких клерков! Они-то куда смотрели?

– Боря, Отечество это не политики, это планеты и живущий на них народ.

– А политики не народ? Понятно, что земные политики в Америке – в душе все марсиане, а в Европе – русофобы. Эти провокаторы до сих пор сопротивляются и саботируют мирные инициативы только потому, что они исходят от Гордеева. Но чем занимались и продолжают заниматься все остальные? Они же до сих пор молчат. Когда Френо официально сложил полномочия главкома, но передал их не премьеру, главному русофобу, а Гордееву, сколько было воя о нарушении конституции? И где, кроме как в армии, хоть кто-то высказался за это решение? Нигде и никто! Это же просто политический саботаж!

– Ну, саботаж продлился недолго. – Павел усмехнулся. – После вручения ордена, Хосокава вкратце рассказал мне, как Гордеев решил проблему. Он заставил Френо пригрозить правительству отставкой, а в парламент отправил короткую справку, заверенную наблюдателями СОН. В ней говорится, что две трети личного состава армии и флота состоит в «Возрождении». Парламентское большинство мгновенно объявило о поддержке «Возрождения», и конфликт был исчерпан.