Выжить в битве за Ржев. Том 10 (СИ), стр. 52

— Герр гауптштурмфюрер, — Рон появился взъерошенный и запыхавшийся. — С Масловой горы плохие новости: русские захватили орудия. Расчеты убиты. Пушки развернуты против нас. Под прикрытием этой батареи русские наладили переправу для своих танков выше по течению Волги. Наша танковая контратака захлебнулась. Танкисты погибли… А наши артиллеристы говорят, что у них закончились снаряды…

Зибер сжал кулаки. Его перевязанные руки опухли и почти не слушались. Боль пульсировала в пальцах правой руки, в локте и плече левой, в разбитом носу и в ушибленной голове. Обезболивающее, которое ему колол военный врач, уже перестало действовать.

— А что с мостами? — спросил он хрипло.

— Автомобильный мост через Вазузу взорван. Вместе с колонной подполковника Вильнера, которая шла к нам на помощь из Ржева. Все грузовики с подкреплением и боеприпасами сгорели вместе с деревянным мостом. Железнодорожный мост тоже взорван. Один пролет упал. Поезда не пройдут.

Зибер закрыл глаза. Он понял. Это была ловушка. Ловец не просто перерезал пути снабжения — он создал ситуацию, в которой Зибер был вынужден распылить силы. Он заставил кого-то из своих создавать видимость подготовки к форсированию водной преграды на других направлениях, а сам устроил переправу в другом месте за городом.

— Где унтер Клюгер? — спросил Зибер.

— Унтер-офицер Клюгер организовал оборону на западной окраине, — ответил Рон. — Но…

— Что «но»?

Рон замялся.

— Он говорит, что у него мало людей. Что он не может удержать западное направление без подкрепления. Что он просит резервы.

Зибер усмехнулся. Криво, потому что нос был сломан.

— Резервы, — повторил он. — А где я их возьму, Рон? У меня триста человек. Половина — раненые. Другая половина — сборная солянка из отступающих, которые не хотят воевать. У меня нет резервов.

Он поднялся над бруствером и посмотрел на город. В рассветных лучах на западной окраине через реку с Полустовой горы даже без бинокля виднелись зеленые силуэты советских танков. Они медленно приближались к центру Зубцова. За ними шла пехота. Весь город с этой высоты отлично просматривался и простреливался артиллерией. Да только снарядов больше не осталось… И это бесило Зибера.

— Почему Клюгер не держит позицию? — спросил он зло.

Рон пожал плечами.

— Он говорит, что русские обошли его с фланга. Что они слишком сильны, потому что их танки переправились и зашли с запада. Что ему нужно отступить.

Зибер понял: Клюгер не хочет воевать. Потому что Клюгер видел, как Зибер взорвал мост через Волгу. Как он взорвал его вместе с отступающими солдатами. Как он пожертвовал своими людьми ради того, чтобы удержать город. И Клюгер сделал для себя вывод: этот офицер СС — не защитник солдат. Он — мясник. Он пожертвует кем угодно, если это выгодно ему.

Зибер знал: он потерял авторитет. В тот роковой момент, когда отдал приказ взорвать мост. Когда услышал крики тех, кто погибал на переправе. Когда понял, что его собственные солдаты смотрят на него не с уважением, а со страхом. А страх — это не то же самое, что уважение. Страх держит людей рядом, пока нет возможности сбежать. Но как только появляется шанс на удачный побег — они бегут.

— Передай Клюгеру, — сказал Зибер жестко. — Если он отступит без моего приказа, я расстреляю его лично.

Рон кивнул и побежал выполнять приказ.

Зибер снова остался один. И он видел с горы в лучах рассвета: немцы отступают. Он понял, что проиграл. Даже не Ловцу и не русским, а себе самому. Своей одержимости местью. Своей гордыне. Своей неспособности признать, что он больше не может воевать. С ранеными руками. С разбитым лицом. С ушибленной головой. С ужасной болью. Он не мог держать оружие. Не мог стрелять. Не мог вести солдат в атаку. Он мог только отдавать приказы. Но кто их будет выполнять, если выполнять некому?

Унтер Клюгер стоял в окопе на западной окраине Зубцова и смотрел на наступающих русских. Его солдаты отступали. Не потому что кто-то приказал отходить. А потому что русские теснили их.

Он слышал приказ Зибера, который передал его рыжий посыльный: «Если отступишь без моего приказа — расстреляю лично». Но Клюгер не боялся. Он знал, что Зибер не сможет его расстрелять. И не только потому что Зибер ранен в руки. Потому что Зибер потерял весь свой авторитет офицера, когда взорвал мост вместе с отступающими немецкими солдатами.

Клюгер видел это. Он видел, как солдаты смотрят на Зибера. Не с уважением. Со страхом. А он, ветеран, хорошо знал: страх — это не то же самое, что уважение. Совсем нет.

И Клюгер отступил не потому, что струсил. А потому что понимал: удерживать западную окраину — самоубийство для солдат. У него осталось сорок человек. Против целой танковой роты держаться одной пехотой без противотанковых пушек — бесполезно.

Он отступил в самый центр городка, в каменные дома. И его люди отступили вместе с ним, готовые сражаться в уличных боях, пока не кончатся боеприпасы, которых оставалось все меньше. А потом они просто сдадутся в плен. Клюгер знал, что русские не расстреливают простых пехотинцев, а только эсэсовцев, вроде Зибера.

Когда Рон вернулся и доложил, что дела у Клюгера плохи, Зибер понял: город для немцев потерян. Он посмотрел на карту и мысленно рисовал стрелки русских ударов, которые сжимались вокруг центра Зубцова клещами, создавая угрозу окружения. Они уже начали переправляться на понтонах и ниже по Волге. Он решил: ему нужно эвакуироваться. Сейчас же. Пока не поздно. Пока русские не замкнули кольцо и здесь. К тому же, военный врач сказал ему, что нужно немедленно ехать в госпиталь, если он хочет сохранить свои руки.

— Рон, — сказал он. — Найди мне машину. Любую. Мы едем в Вязьму.

Рон посмотрел на него с тревогой.

— Герр гауптштурмфюрер, а как же оборона?

— Обороны больше нет, — сказал Зибер. — Город потерян. Клюгер отступил. Мосты взорваны. Боеприпасы кончаются. Нового подкрепления не будет. Нас окружают.

Он посмотрел на свои руки. Перевязанные. Бесполезные. Он не мог держать оружие. Не мог стрелять. Не мог драться. Голова болела и кружилась все больше.

Он понял: он не может сражаться с Ловцом. Не сейчас. Не с такими руками. Не с таким головокружением.

— Едем, — сказал он. — В Вязьму. Там — штаб Моделя. Там я смогу доложить…

Он не закончил. Он не знал, что будет докладывать. Он знал только одно: он должен уехать. Должен выжить.

Рон кивнул и побежал искать машину. Зибер снова остался один. Он посмотрел на Зубцов. На горящий город. На русские танки, которые входили на улицы с западной стороны, прижимая немцев, оборонявшихся в центре, к Волге, за которой, на левом берегу, тоже были русские.

И он подумал: «Ловец, ты снова обыграл меня. Но это не конец. Я вернусь. И в следующий раз обязательно убью тебя. Или умру сам. Третьего не дано».

Эпилог

Утро над Зубцовым выдалось серым и дымным. Город дымился. Догорали остатки пожарищ, возникших во время штурма. Зеленые советские танки с красными звездами, нарисованными на башнях, стояли на перекрестках, их экипажи отдыхали, сидя на броне и покуривая махорку. Армейские повара раздавали кашу из подтянувшихся в город полевых кухонь уцелевшим городским жителям. Пехотинцы патрулировали разрушенные кварталы, проверяя подвалы и чердаки на предмет укрывшихся и еще не сдавшихся немцев. Хотя, похоже, все оставшиеся немецкие пехотинцы уже сдались, как и танкисты, потерявшие свои танки в ходе боя за город, как и артиллеристы, растратившие все снаряды. Если кто-то еще и прятался, так только отдельные эсэсовцы, гестаповцы и полицаи. Таких прятальщиков, в большинстве случаев, расстреливали на месте.

Ловец стоял на приволжском откосе напротив того самого моста через Волгу, который вчера был взорван по приказу какого-то офицера СС. Так говорили пленные. Взорван со своими отступающими солдатами. А какой-то пленный унтер даже утверждал, что такой преступный приказ отдал Зибер. Как бы там ни было, а теперь от этого моста остались лишь обломанные остатки свай, торчащие из воды, да несколько искореженных понтонов, которые течение вынесло к противоположному берегу. Вода в месте слияния Волги и Вазузы была спокойной и равнодушной к человеческой бойне, которая совсем недавно весь день и всю ночь происходила на речных берегах. Вода уже унесла обломки и трупы вниз по течению и снова выглядела так, как и всегда.