Выжить в битве за Ржев. Том 10 (СИ), стр. 22

Ловец шел первым. За ним — сержант Самойлов, радист Гринько и семеро бойцов из пополнения, которое привел лейтенант Волков. Лейтенанта ранили и эвакуировали в санбат, но бойцы, — пограничники и саперы, — остались в распоряжении Ловца. Все, кто оставался боеспособным после той засады в лесу, когда они напоролись на немецкие пулеметы, расставленные со всех сторон. И вот теперь они вышли в ночь, чтобы пробраться между укрепленных позиций двух немецких батальонов на высотах. Безумие. Но Ловец знал: это единственный шанс пробить проход к Зубцову.

Он не просто так пошел по перелеску. Лесок, вклинившийся между полей, шел по оврагу, который был обозначен на карте Совы. Заболоченный, непроходимый для техники, но проходимый для людей, этот овраг вел прямо к стыку двух немецких батальонов между холмами — туда, где оборона была слабее всего. Ловец помнил из учебников тактику вермахта: немцы всегда укрепляли фланги батальонов сильнее, чем стыки между ними. Потому что на стыках кончалась зона ответственности одного командира и начиналась ответственность другого. И в этой серой зоне всегда имелись щели. Впрочем, с подобными стыками позиций в Красной Армии дело обстояло еще хуже.

Ловец остановился и поднял руку. Вся разведывательно-диверсионная группа замерла. Он прислушался. Стояла тишина. Только далекий грохот артиллерии да журчание ручья в овраге. Но Ловец знал: тишина обманчива. Немцы могли поставить посты именно здесь, на выходе из оврага. Это была стандартная тактика — прикрыть вероятные маршруты обхода. Но Сова, который тщательно разведывал эту местность, сделал пометку, что постов нет. Но, это было до прорыва на Алексино. А что сейчас? Этого Ловец точно не знал.

Он прикинул: если бы он был немецким командиром, где бы поставил пост? На возвышенности слева от выхода из оврага — оттуда хорошо просматривается поляна. И второй пост — справа, за кустами, чтобы перекрестным огнем накрыть любого, кто выйдет через овраг наверх. А сам овраг заминировал бы обязательно.

Ловец повернулся к саперам и прошептал:

— Впереди могут быть мины. Ищите ловушки.

И они умудрились снять две растяжки, действуя в темноте, разбавляемой время от времени светом осветительных ракет.

Когда саперы доложили, что путь очищен от сюрпризов, Ловец сказал пограничникам:

— Там у немцев два поста. Слева на возвышенности и справа за кустами. Обходим их. Самойлов, берешь двоих и идешь правее, через бурелом. Я с остальными — левее, по склону. Если заметят — не стрелять. Уходим обратно в лес и ждем. Вопросы?

Никто ничего не спрашивал и не предлагал. Напряжение висело в воздухе. Самойлов кивнул и пошел вправо. Ловец подал знак рукой пограничникам и двинулся влево, прижимаясь к мокрому склону оврага. Глина скользила под ногами, но он цеплялся за корни и выступы, двигаясь медленно и почти бесшумно. За ним лезли трое бойцов.

Они прошли метров двести по склону, обходя вероятную позицию немецкого поста. Ловец остановился и прислушался. Справа, с возвышенности, донесся запах табака, а потом тихий звук — кашель. Немецкий часовой. Ловец замер. Подождал. Кашель повторился. Часовой был один. Он курил и кашлял. Значит, пост небольшой. Два-три человека.

Ловец жестом показал бойцам: ждите. Сам пополз вперед. Глина была холодной и мокрой, она пропитывала одежду, забивалась под ногти. Но Ловец не обращал внимания. Он полз, пока не увидел силуэт часового на фоне неба. Немец с карабином стоял спиной к нему. Рядом, в неглубоком окопчике, сидели еще двое. Один спал, другой чистил пулемет.

Ловец достал нож. Подполз еще ближе. Пять метров. Три. Два. Часовой обернулся — и увидел Ловца. Его глаза расширились. Он открыл рот, чтобы крикнуть. Но Ловец уже был рядом. Ладонь на рот, удар ножом под ребра. Немец осел, не издав ни звука.

Ловец опустил его на землю и посмотрел на окопчик. Спящий не проснулся. Второй поднял голову — и встретился взглядом с Ловцом. Пулемет был разобран, но он потянулся к автомату, а Ловец кинулся на него. И Ловец был быстрее. Лезвие вошло в горло. Немец захрипел и упал. Спящего добил радист Гринько, который подполз следом.

— Чисто, — прошептал Ловец.

Они подождали Самойлова. Через десять минут тот появился из темноты с двумя бойцами.

— Справа тоже сняли, — доложил сержант. — Двое. Спали.

Ловец кивнул. Они прошли через поляну и вышли к ручью. Отсюда до немецких траншей на высотах было не больше двухсот метров. Дальше начиналось минное поле и заграждения из колючей проволоки.

— Закрепляемся здесь, — приказал Ловец. — Ждем остальных. Они подойдут, и мы ударим немцам в тыл перед рассветом.

Бойцы молча заняли позиции, замаскировавшись в кустах. Ловец расположился возле пулемета, захваченного у немцев, и посмотрел на часы. Три часа ночи. До рассвета — еще два часа. Он ждал подкрепления. Салов сообщил по радио, что на подмогу выдвинулся отдельный штурмовой десантный батальон, которым командует капитан Василий Кравченко. Тот самый, с которым Ловец уже воевал зимой в 4-м корпусе ВДВ у Казанкина.

Афганец подкрепился тушенкой, которую ему дала Валя, и снова побежал искать помощь. Пес выбивался из последних сил, но все еще надеялся привести подмогу. Мимо шла маршевая колонна. И вдруг его нос почуял знакомый запах. Особенный. Так пах Василий Кравченко. Тот самый командир из штаба Казанкина, что в холодных лесах под Вязьмой называл Афганца десантным псом, когда отряд Ловца сражался с немцами плечом к плечу с десантниками, которыми командовал Кравченко.

Афганец замер на обочине, втягивая воздух. Запах был знакомый — смесь пота, махорки, кожи и чего-то еще, неуловимого, но родного. Так пахли десантники. Так пахло спасение.

Он повернул голову и смотрел на колонну. Бойцы шли в темноте, не зажигая фонарей. Молодые, усталые, с автоматами на плечах. Но пес чувствовал их, определял по запаху каждого. Впереди — тот самый капитан. Он шел быстро, размашисто, словно не чувствовал ни холода, ни усталости.

Афганец знал этот запах. Знал эту походку. Он поднялся и, прихрамывая, побежал наперерез колонне.

Кравченко заметил пса первым в отсветах осветительных ракет, которые взлетали достаточно далеко за речкой, где все еще грохотал бой, продолжающийся даже ночью. Но силуэт собаки посреди дороги вырисовывался четко. И капитан остановился, передав по колонне назад приказ замедлить движение.

— Стой! — сказал он негромко. — Что за…

Он всмотрелся в силуэт овчарки. И, удивительное дело, узнал!

— Афганец? — прошептал он. — Ты ли это, наш десантный пес?

Афганец подбежал к нему, лизнул руку и сел у ног. Потом посмотрел капитану в глаза. Так, как умел смотреть только он — с мольбой, с надеждой, с чем-то, что было больше собачьего.

— Что случилось? — спросил Кравченко, присаживаясь на корточки возле собаки и рассматривая рану, залепленную пластырем, на собачьем боку. — Где Ловец? Где твой хозяин?

Пес не мог ответить. Он просто показал головой, потом повернулся и пошел обратно в сторону лазарета. И остановился, оглянувшись. Словно приглашая следовать за собой.

Кравченко смотрел на него. Он знал эту собаку. Он помнил, как Афганец выручал зимой, как находил мины, как предупреждал об опасности. Этот пес не просто понимал бойцов. Он был одним из них.

— Товарищ капитан, — сказал комиссар десантников. — Нам приказано идти дальше к высотам. Там нас ждут.

Кравченко молчал. Он смотрел на пса. И думал, что делать. Он знал: если он свернет с маршрута, то опоздает. И тогда на передовой останутся без подкрепления. Но он также знал: если Афганец зовет, — значит, там беда. Настоящая беда.

— Я пойду за ним, — сказал он наконец комиссару. — А вы пока командуйте и продолжайте движение. Я догоню.

Тот попытался возразить:

— Но, товарищ капитан…

— Выполняйте, Осипов! — рявкнул Кравченко. — Старший все-таки здесь я. Я разберусь, в чем дело, почему тут собака майора Епифанова, и догоню вас через час.

— Ну, если вы уверены, что это майора Епифанова, тогда другое дело, — проговорил комиссар Осипов. — Но по мне, так все собаки одинаковые. Я в них не разбираюсь.