Кодекс физрука (СИ), стр. 29

Доктор надел очки (судя по количеству встреченных мной очкариков, проблемы со зрением в этом мире решать так и не научились, видимо, их магия не под это заточена) и уставился в монитор. Судя по отражениям в его окулярах, диагностический аппарат переварил данные о моем здоровье и начал выводить их на экран. Но кроме мельтешения символов и диаграмм я разобрать все равно ничего не мог.

— Хм, — сказал доктор Ландышев примерно через две минуты изучения данных.

Наверное, это не очень хороший знак, когда твой лечащий врач говорит «хм».

— Как мои дела? — поинтересовался я. — Жить буду?

— Вне всякого сомнения, — сказал доктор, озадаченно морща лоб. — Скажите, кто занимался вашим лечением?

— Местные эскулапы, — сказал я. — Отец кого-то приглашал, но подробности мне неизвестны.

— Мне бы очень хотелось посмотреть на их записи.

— Увы, в ближайшее время это невозможно, — сказал я.

— А ваш отец не мог бы… Ах, да, — спохватился он. — Приношу вам свои соболезнования. Простите, что несколько запоздало.

— Ничего страшного, — сказал я. Соболезнования — это не тот продукт, которому требуется свежесть. — Так что со мной?

— Вы абсолютно здоровы.

— Так это же хорошо, — сказал я.

— Это хорошо, — согласился доктор. — Но еще и непонятно. Судя по клинической картине, которой я любуюсь, сейчас вы куда более здоровы, чем до… инцидента. Я бы даже сказал, что более здоровым в этой жизни вы никогда еще не были.

Глава 14

Еще старина Ювенал (лично я с ним знаком не был, увы. Мне довелось побывать только в Древней Греции, но не в Древнем Риме) утверждал, что в здоровом теле здоровый дух, но в моем случае верно и обратное. Похоже, что мой здоровый дух начал выстраивать вокруг себя здоровое тело. По словам доктора Ландышева, куда более здоровое, чем оно было до этого.

Никакого рационального объяснения сей странности у меня не было, но меня это и не парило. Перенесшаяся в новый мир матрица моей личности начала формировать доставшееся ей тело под себя, а метод, который она использовала для метаморфозы, в данный момент представлял для меня лишь академический интерес. Федор попытался бы подвести под это целую теорию, а то и несколько, он такие задачки любит, но я решил воспользоваться гипотетическим советом, который мог бы получить от Виталика. Разумеется, от старого доброго Виталика, а не от нового и пока еще незнакомого Виталия Александровича.

Это магия такая, забей.

Я закинул ногу на ногу.

— Ну и каков будет ваш окончательный диагноз, доктор?

— А у вас есть какие-нибудь жалобы на самочувствие?

— Физически я чувствую себя неплохо, — сказал я. — Но…

— Вас мучает депрессия? Преследуют кошмары по ночам? — предположил он, и мне тут же стало интересно, на чем он строит такие предположения.

— Нет, ничего подобного, — заверил я. — Однако, у меня обнаружились провалы в памяти. Весьма… э… существенные.

— Гм, — он пощелкал кнопками клавиатуры и вывел на экран очередную порцию данных. — Структурных повреждений мозга я не вижу, так что проблема, скорее всего, чисто психологическая. Возможно, ваш разум таким образом выстроил защитный барьер, стараясь укрыть от вас наиболее неприятные воспоминания.

— Вместе с воспоминаниями о неприятных моментах пропали и другие, — сказал я.

— Так бывает, — вздохнул доктор Ландышев. — Медицинская наука сильно продвинулась вперед, однако, человеческий мозг все еще является почти неизведанной для нас территорией. Я думаю, что если поместить вас в привычную и комфортную среду, то воспоминания постепенно вернутся сами собой, но если вы не желаете ждать и стремитесь заполнить все пробелы, как можно быстрее, вам нужно обратиться к другому специалисту. Я могу порекомендовать вам своего знакомого мастера разума, мне доподлинно известно о нескольких случаях, подобных вашему, в которых он смог помочь, но, если вы спросите моего мнения, то лучше довериться природе. Со временем вы вспомните все, что вам потребуется вспомнить.

— Пожалуй, я так и поступлю, — кем бы не был его знакомый мастер разума, мне совершенно не хотелось, чтобы посторонний человек ковырялся у меня в подкорке. — Когда я смогу вернуться к занятиям?

Он скосил взгляд на настольный календарь.

— Сегодня у нас четверг, так что, полагаю, что вы сможете вернуться в класс уже на следующей неделе, — сказал он. — До этого я посоветую вам прогулки на свежем воздухе, общение со сверстниками, в весьма ограниченном объеме, может быть, легкое чтение на ночь.

— Что насчет физических нагрузок?

— Не вижу противопоказаний, — сказал он. — Если вы имеете в виду ваш особый курс с профессором Олафссоном, то я не имею ничего против.

— Спасибо, — сказал я.

Похоже, что профессор Олафссон отнюдь не курс скандинавской литературы у меня вел.

Судя по тем крохам информации, что мне удалось вынести из нашей не столь длинной беседы с Иваном Федоровичем, младшего Чапаева прищучили где-то в Москве, после чего он в полумертвом состоянии был перевезен в родовое имение, где и скончался. Других подробностей я не знал, но было весьма вероятно, что знаниями о том покушении располагает кто-то из моего нынешнего окружения. К сожалению, я понятия не имел, кто бы это мог быть и как мне выведать у него эти самые подробности, не вызывая подозрения.

Но пока все складывалось удачно.

Я был здоров, на что у меня даже справка с подписью лицензированного врача имелась, в гимназии меня вроде бы признали за своего, и у меня есть несколько дней до начала занятий, которые мне следует потратить на то, чтобы укрепить свою легенду. Понятно, что весь курс местной гимназической программы мне за это время не выучить, но освежить память в основных дисциплинах все-таки стоило.

Я подошел к книжной полке, поводил пальцем по корешкам, выбрал учебник истории и завалился с ним на кровать. История — наука неточная, и содержание учебников, как правило, сильно зависит от точки зрения составителя, и объективной картины из одной книги никогда не почерпнуть, однако начинать с чего-то все равно надо. И, наверное, будет совсем не лишним начать с официальной версии, которую тут в школах преподают.

Я пробежался по оглавлению. Покоя в этом мире точно не найти. Я пришел из довольно опасного места, населенного большим количеством агрессивных индивидуумов, но местные индивидуумы оказались не менее агрессивными. Отечественных войн в учебнике нашлось три, Мировых — целых четыре, а гражданские вообще не подвергались нумерации и обозначались годами проведения. Последняя, кстати, закончилась меньше двадцати лет назад.

Резо вернулся вечером, когда уже стемнело. Сначала он скрылся в своей комнате, потом минут пять мялся в общей гостиной, после чего неловко, видно, что он к этому не привык, постучал в мою дверь.

— Войду?

— Конечно, — сказал я, откладывая в сторону учебник и усаживаясь на кровати.

Граф Дадиани поставил на стол глубокую тарелку, накрытую фольгой.

— Заметил, что тебя не было на ужине, так что я забрал твою порцию.

— Спасибо, — искренне сказал я. От тарелки исходил аппетитный запах, и у меня в животе заурчало.

Резо посмотрел на часы.

— Если хочешь есть, у тебя полчаса, — сказал он. — Бенедикт просил тебя зайти к нему в восемь вечера. К этому времени вроде как дознаватель из следственного комитета по твою душу приехать должен, и директор не хочет, чтобы он тут по всей территории бродил. Дорогу-то найдешь или проводить?

— Найду, — сказал я.

— Что читаешь?

Я показал ему учебник.

— История, самая бесполезная из наук, — фыркнул Резо. — Какая мне разница, кто там с кем и за что дрался двести лет назад?

Я мог бы ему возразить, что история состоит не только из одних войн, но книга в моих руках заставляла в этом усомниться.

— Все это не имеет значения, — продолжал Резо. — Важно только то, с кем и за что ты дерешься сейчас, а об этом в книгах не пишут. Об этом напишут в императорских указах.