Вторая жизнь. На этот раз я не ваша, дракон (СИ), стр. 40

На кухне помощник повара спросил, останусь ли я к обеду.

Я узнала его — он впустил меня с корзиной в день несостоявшейся свадьбы.

Он меня тогда не узнал.

Теперь покраснел.

— Останусь, — сказала я.

Он кивнул и поспешил к плите.

Мы с Рейнаром поели за маленьким кухонным столом.

Я сама налила воду, разрезала хлеб, села так, чтобы видеть окно. Никто не приносил поднос наверх и не говорил, что мне лучше отдохнуть отдельно от домашних забот.

Суп был пересолен.

Я доела.

Рейнар заметил выражение моего лица.

— Сказать повару?

Я задумалась.

— Да. Только спокойно. Он волнуется.

Рейнар улыбнулся.

— Тогда скажи сама.

Я позвала помощника и попросила в следующий раз положить меньше соли.

Он ответил:

— Хорошо, госпожа.

Маленькая просьба не потребовала ни ссоры, ни благодарности, ни чьего-то посредничества.

Дом понемногу учился слышать мой голос.

Илва приехала через три дня.

Не с узлом навсегда, а с небольшой дорожной сумкой, чтобы помочь разобрать вещи и решить, что делать дальше. Племянница прислала со мной привет и просьбу не забирать ее на все лето.

Илва прочла эту строку вслух с таким видом, будто речь шла о похищении очень востребованного государственного лица.

— Дети без меня забывают мыть уши, — сказала она.

— Тогда дело серьезное.

— Очень.

Мы вместе перебрали мамины вещи.

Не все. Только один шкаф.

Я впервые разрешила себе не превращать память в обязанность закончить за вечер. Одни платья решила сохранить, другие отдать после приведения в порядок. Старую шаль взяла себе.

Материнский ларец привезли из Риана и поставили на письменный стол. Он остался без внутренней панели, которую хранили вместе с описанием находки до окончания проверки.

— Починишь? — спросила Илва.

— Позже. Так, чтобы тайник больше не был нужен.

Она провела ладонью по крышке.

— Твоя мама возила в нем письма. Все говорила, что дорога не должна портить хорошие слова.

Я улыбнулась.

Потом неожиданно заплакала.

Илва обняла меня, не приговаривая, что теперь все позади.

За это я любила ее еще сильнее.

О службе мы поговорили вечером.

Я сказала, что не прошу ее возвращаться немедленно. В доме пока хватит управляющей и приходящей помощи; постоянное устройство решим, когда закончим счета.

Илва долго смотрела на меня.

— Ты правда не собираешься здесь жить?

— Пока не хочу.

— А дом?

— Сохраню. Приведу в порядок. Отцовский архив опишут отдельно, чтобы он не лежал по разным шкафам. Часть комнат можно закрыть, часть оставить для приездов. Не обязательно сегодня выбирать ему судьбу на сто лет.

Илва кивнула.

— Это верно.

— А вы можете остаться у племянницы. Приезжать, если захотите. Или совсем закончить работу. Я выплачу все, что положено.

Она вздохнула.

— Совсем закончить я пока не умею. Но пожить там еще хочу.

— Тогда живите.

Илва взяла мою руку.

— Вот теперь вижу, что ты вернулась.

Я поняла ее не сразу.

Потом сжала пальцы в ответ.

К отцовской могиле я поехала утром.

Рейнар довез меня до кладбищенской дороги, дальше я сначала пошла одна. Тропинка под деревьями была сухая, на камне у поворота грелась маленькая ящерица. Все выглядело слишком мирным для места, куда я так долго боялась прийти без чужой поддержки.

У могилы выросла трава.

Я присела, осторожно выдернула несколько стеблей между камнями, потом остановилась. Не хотела прятаться за уборкой.

На плите было имя.

Габриэль Ровен.

Шестьдесят один год.

Я провела ладонью по высеченным буквам.

— Я узнала, — сказала тихо.

Дальше слова долго не шли.

Мне хотелось рассказать все по порядку. Как нашла бумаги. Как поверила. Как не успела и все-таки успела к другому человеку. Как теперь люди будут читать отцовские выводы без чужого заголовка.

Но отец не нуждался в моем отчете.

Я нуждалась.

— Мне жаль, что я позволила ему говорить за тебя, — произнесла я. — И за себя тоже.

Листья шелестели над головой.

Я не ждала ответа.

Не просила знак, подтверждение, еще один шанс. Пустая оправа медальона лежала под воротом, теплая от кожи. Она уже отдала все, что могла.

Я достала отцовский карандаш.

Положила на ладонь, посмотрела и убрала обратно.

Ему он больше не требовался.

Мне еще пригодится.

— Я буду работать, — сказала я. — Не только ради того, чтобы помнить тебя. Потому что мне нравится. Ты ведь знал.

Я заплакала.

На этот раз слезы были спокойнее.

Они не требовали немедленно исправить мир.

Когда вернулась к дороге, Рейнар стоял у лошадей.

Я подошла, взяла его за руку.

— Пойдем со мной ненадолго.

Мы вернулись к могиле вместе.

Рейнар снял перчатки, постоял молча.

Потом сказал:

— Проверку закончат.

Коротко, без клятвы.

Отец оценил бы именно это.

В Риан мы вернулись восьмого июля.

Дело продолжалось. Приходили запросы, требовались подписи, иногда приходилось снова ехать в столицу или давать уточнения через местную канцелярию. Но теперь жизнь не состояла только из ожидания следующего удара.

Я выбирала мастерскую.

Посмотрела четыре помещения и отказалась от того, которое сначала понравилось Рейнару: утром там было светло, зато после полудня отражение от жестяной крыши слепило прямо в глаза. Он признал, что о крыше не подумал.

В итоге я сняла две комнаты возле книжной лавки, с окнами на тихий двор.

Небольшие.

С сухим полом.

С отдельным шкафом для принятых заказов и местом, где можно было поставить мой собственный пресс.

Договор подписала сама.

Рейнар помог внести стол.

Торен — организовать перевозку тяжелых досок, которыми ему все еще запрещали заниматься лично. Он командовал двумя грузчиками так обстоятельно, что один спросил, не собираемся ли мы строить мост.

— Если она начнет чинить книги без света, придется, — ответил Торен. — До ближайшего окна.

Я рассмеялась.

На стене появился лист с расценками.

Я долго составляла его, сверялась с Ингой, убирала желание делать все дешевле, потому что мне «и так много помогли». Работа имела стоимость. Моя тоже.

Первый заказ принес хозяин книжной лавки.

Старый словарь, который рассыпался при каждом перелистывании.

Я приняла его, описала повреждения, назвала срок и плату.

Рейнар стоял у двери с пустым ящиком.

Когда клиент ушел, он спросил:

— Можно уже поздравлять?

Я посмотрела на стол.

На книгу.

На лист со своим именем.

— Можно.

Он поставил ящик и поцеловал меня посреди еще пахнувшей свежей штукатуркой мастерской.

Я обняла его за шею.

Потом отстранилась.

— Только не садись на этот стол. Клей еще не высох.

Рейнар рассмеялся.

Вечером мы обсуждали его работу.

Из коронной службы пришло предварительное уведомление: решение о закрытии перевала признано обоснованным; порядок отстранения подлежал пересмотру. Отдельно отмечалась задержка с прекращением движения после первых предупреждений. Рейнар прочел этот пункт несколько раз и сказал, что он должен остаться.

— Это было мое решение, — произнес он. — Я не хочу, чтобы из-за преступления Орсана исчезло то, чему мне самому следовало научиться.

Я кивнула.

Позже ему предложили участвовать в проверке безопасности торговых путей. Пока без окончательного назначения, на время разбирательства. Нужен был человек, который знал опоры не только по счетам.

Рейнар хотел согласиться.

Я слушала условия и спрашивала о сроках поездок.

Он отвечал.

Мы не пытались угадать друг за друга, сколько разлуки способен выдержать другой человек. Записали то, что уже было известно, и оставили место для разговора, когда появятся новые обстоятельства.

— В этот день у меня прием заказов, — сказала я, показывая на предполагаемую дату возвращения. — Я не смогу весь день сидеть дома и ждать.