Вторая жизнь. На этот раз я не ваша, дракон (СИ), стр. 11

Неприятно было даже то, что мой страх замечали.

Я заставила себя продолжить:

— По этой выписке нельзя установить подлог. Здесь переписан текст. Я не вижу ни бумаги, ни сгибов, ни того, как ложатся чернила.

— Но знаете, что искать?

— Знаю, что проверить. Если страницы составляли из частей, будут различия в волокнах, проклейке, следах давления. Если просто убрали лист с объяснениями — нумерация, перенос фразы, парные отверстия от сшивки. Отец часто помечал чужие доводы двойной чертой. В выписке такой пометки не окажется.

Рейнар сел рядом.

Я впервые увидела в его лице интерес, не связанный с опасностью, которую я принесла.

— Вы можете показать, как это выглядит?

Я попросила старую исписанную бумагу. Он принес несколько хозяйственных счетов. На одном я аккуратно надрезала край, наложила на другой и провела ногтем по месту соединения.

— На столе шов можно не заметить. Особенно если лист лежит под защитной сеткой и вам предлагают взглянуть только на нужные строки. А против света…

Я подняла бумагу к окну.

Тонкий темный след проступил сразу.

Рейнар встал рядом. Его плечо оказалось близко к моему, и я почувствовала тепло прежде, чем вспомнила, что должна продолжать объяснение.

— Но это образец, — сказала я. — Не заключение о тех письмах. Я не могу обещать, что найду именно переклейку. Возможна перестановка целых страниц. Возможно, отец действительно написал все эти слова, а изменили только их смысл.

— Вы очень настойчиво оговариваетесь.

— Я уже однажды была уверена без достаточных причин.

Он принял это молча.

Мы вернулись к столу. Я разделила лист на две части: «написано в выписке» и «следует проверить». Рейнар добавлял даты своих встреч с отцом. Дважды я просила его вспомнить точнее; один раз он сказал, что не может.

Я записала: «дата требует подтверждения».

Это было почти приятно — оставить на бумаге пустое место, не заполняя его предположением.

К вечеру мы составили короткий перечень вопросов. Последний касался самой проверки торговых поставок. Я спросила, кто в коронной службе знал о работе отца.

— Веста Ларн, — ответил Рейнар. — Уполномоченная по торговым нарушениям. Габриэль собирался передать ей материалы.

— Я слышала имя. Она приезжала к нам зимой.

Я помнила женщину с прямой спиной и неуютным для Валента обыкновением ждать полного ответа на вопрос.

— Сейчас она в выездной ревизии, — сказал Рейнар. — Мое первое обращение ушло в столицу, потом в северный округ. В ответ попросили представить подлинники и назвать людей, готовых подтвердить сказанное. Подлинников у меня не было. Человек, обещавший их передать, погиб.

Отец.

В горле стало тесно.

— Она не поверила вам?

— Она не могла открыть дело против поставщика короны на основании моего предположения. Особенно после того, как меня отстранили за конфликт с этим поставщиком.

— А теперь?

Рейнар посмотрел на исписанные листы.

— Теперь у нас есть вопросы. Это лучше прежнего. Но еще мало.

Я встала, подошла к окну. В саду темнела яблоня. Под ней Торен, вопреки запретам лекаря, пытался правой рукой поставить на место перекошенную скамью. У него не получалось.

Рейнар проследил за моим взглядом, открыл окно.

— Брек.

— Я не поднимаю. Я проверяю.

— Проверку прекратить.

— Дерево рассохлось.

— Я сейчас проверю, как ты умеешь лежать.

Торен показал ему что-то правой рукой и пошел в дом.

Я сжала подоконник.

У меня были не только вопросы.

В верхней кладовой нашего ларенского дома стоял материнский дорожный ларец. Темное дерево, латунные уголки, синяя выцветшая подкладка. Отец пользовался им в последние месяцы, когда ездил на склады. После похорон Илва убрала туда старые дорожные принадлежности, а сам ларец поставила за зимними ширмами.

Через шесть лет я сняла переднюю внутреннюю панель, чтобы просушить дерево перед продажей.

Там лежали бумаги.

Сейчас они уже находились там.

Отец больше не мог спрятать их позже.

Я повернулась.

— Есть кое-что, о чем я должна рассказать.

Рейнар перестал складывать выписку.

— О письмах?

— О том, почему я знаю, где искать.

Он отложил лист.

Труднее всего было сделать следующий вдох.

Глава 4. Шесть лет, которых не было

— Вы сочтете меня безумной, — сказала я.

Рейнар посмотрел на бумаги, потом на меня.

— Начните с того, что знаете.

Я села. Стул оказался слишком низким; край стола упирался в грудь, и мне захотелось встать снова, найти другое место, отложить разговор хотя бы на минуту.

— Я была замужем за Валентом.

Рейнар не двинулся.

— Вчера вы расторгли помолвку.

— Здесь — да.

— Где здесь?

Я обхватила здоровой рукой больное запястье.

— В этой жизни.

Он откинулся на спинку стула.

Во дворе скрипнула калитка. По улице прошла телега, дребезжа пустыми бидонами. Все обычные звуки казались слишком громкими.

— Четырнадцатого мая я отправила Валенту место нашей встречи, — произнесла я. — К назначенному времени на перевоз не поехала. Осталась дома. До обеда пришел Мартен и сказал, что при задержании вы оказали сопротивление. Вас и Торена убили.

Рейнар смотрел на меня неподвижно.

— Вы видели тела?

— Нет.

— Кто еще это подтвердил?

— Валент. Позже я видела сообщение о прекращении дела в связи со смертью подозреваемого. Погребение было закрытым, для нескольких ваших людей. Меня туда не пустили. Я и не настаивала.

Последние слова дались хуже остальных.

Рейнар опустил взгляд на свою руку.

Мне показалось, что он проверяет, лежит ли она на столе.

— Продолжайте.

— Через неделю состоялась свадьба. Я прожила с Валентом шесть лет. Почти шесть: до очередной годовщины оставалось несколько дней. Мне было сорок, когда он меня отравил.

Рейнар встал.

Я замолчала.

Он подошел к окну, закрыл его, потом дверь в коридор. Вернулся, но не сел сразу.

— Торену пока говорить не надо, — сказала я.

— Я не собирался звать его.

— Он и так…

Я остановилась. Не стоило объяснять, как тяжело человеку будет узнать о собственной смерти, тому, кто только что услышал именно это.

Рейнар сел.

— Откуда вы знаете, что вас отравили?

— Сначала было плохо после чая. Потом я не смогла встать. Накануне нашла отцовские бумаги и написала Инге. Валент перехватил письмо. Утром сам принес чашку, а когда мне стало хуже, не позвал лекаря.

— Он признался?

— Не так, как признаются в книгах. Не назвал яд и не объяснил, кто его продал. Но сидел рядом, пока я умирала. И знал, что будет дальше.

Я помнила, как он поправил одеяло.

Из всех подробностей именно это никак не укладывалось в голове. Можно было ненавидеть, угрожать, бить. Труднее было понять человека, который расправлял складку у плеча, чтобы тебе было удобно умереть.

— Вы умерли, — медленно повторил Рейнар.

— Да.

— И очнулись четырнадцатого мая.

— В одиннадцать. Перо выпало из руки. Я опрокинула чашку, и чернила с чаем потекли на ковер. Посыльный уже уехал.

Я попыталась объяснить, как звучал голос Илвы, как выглядели собственные пальцы без следа от давнего ожога, которого еще не было. Как я посмотрела на грушу за окном и поняла, что ее не срубили. Получалось бессвязно.

Рейнар слушал.

Ни разу не сказал, что все это сон. Ни разу не кивнул так, будто уже поверил.

— Поэтому вы явились на перевоз раньше назначенного времени.

— Да.

— Знали, что Мартен нападет.

— Знала, что вы должны погибнуть. Подробностей не знала. Я думала, у нас будет больше времени. В прошлой жизни мне называли без десяти полдень.

Он провел пальцем по краю стола.

— Называли люди, которым вы теперь не верите.

Я почувствовала, как щеки горят.

— Да.

— Значит, даже прежнее время могло быть неточным.