Вторая жизнь. На этот раз я не ваша, дракон (СИ), стр. 1

Майкл Скофилд

Вторая жизнь. На этот раз я не ваша, дракон

Глава 1. Пятьдесят минут

Я узнала свою записку по пятну в нижнем углу. Когда складывала лист, с пера сорвалась капля, и я промокнула ее рукавом: ждать, пока высохнут чернила, было некогда.

Теперь записка лежала у мужа на колене.

— Инга все равно приехала бы ко мне, — сказала я.

Голос почти не слушался. Приходилось выталкивать слова по одному, делая между ними маленькие вдохи. Валент приподнял голову. Он сидел в моем рабочем кресле, которое шесть лет назад велел перенести в спальню: внизу, по его мнению, было слишком сыро для моих рук.

— Возможно, — ответил он. — Когда-нибудь.

Он сложил лист вдоль старого сгиба, провел по нему большим пальцем. Аккуратно, без спешки. Таким же движением он когда-то разглаживал мои письма с отказами от заказов.

На полу возле кровати стоял материнский ларец. Крышка была откинута; из-под синей подкладки выступала тонкая дощечка. Я сама вынула ее вчера, когда готовила старые вещи к продаже. В передней стенке обнаружилась щель, и я решила проверить, не повело ли древесину.

За ней лежали отцовские черновики.

Первую страницу я прочитала стоя. На второй пришлось сесть.

«Астену следует доверять. Если со мной что-либо произойдет, мои выводы о поставках останутся в силе».

Дальше шли знакомые обороты, даты, суммы. Они совпадали с письмами, которые мне когда-то предъявили для подтверждения почерка. Совпадало почти все, кроме смысла.

В тех письмах отец обвинял Рейнара Астена.

В этих — собирался вместе с ним разоблачить человека, за которого я вышла замуж.

Я подождала, пока Валент уедет в контору, и написала Инге. Попросила приехать лично, ни с кем не обсуждать письмо и привезти человека, способного засвидетельствовать подлинность документов. Не своего клиента, не знакомого мужа. Любого надежного человека из ее города.

Глупая осторожность. Шесть лет я позволяла Валенту заботиться о каждом письме, которое покидало этот дом.

Утром он принес мне чашку.

Я вспоминала ее с совершенно нелепой отчетливостью: сколотый край блюдца, розовый блик на ручке, чайную ложку, которую муж положил справа. Я даже подумала, что надо попросить Илву заменить блюдце, прежде чем его увидят гости.

Первые слабость и тошноту я приняла за последствия бессонной ночи.

Потом поняла, что не могу спуститься по лестнице.

— Ты ведь не думала, что уйдешь одна? — спросил Валент.

— Я думала, что уйду живая.

Он отвел взгляд к окну.

За стеклом садовник подрезал отцветшую ветку. Секатор блеснул на солнце; ветка качнулась и упала. Обычное утро, в котором у человека под окном оставалось множество дел.

Я попробовала поднять руку. Пальцы сдвинули край одеяла и остановились.

Валент заметил движение.

— Не нужно, Аделина.

У него всегда находилось объяснение.

Не нужно ездить в мастерскую, когда у тебя болят глаза. Не нужно беспокоить Ингу своими сомнениями. Не нужно самой разговаривать с управляющим — он решит, что ты мне не доверяешь.

Эти слова были знакомыми. Смерть за ними я распознала слишком поздно.

Мне было сорок. Восемь месяцев назад я смеялась за праздничным столом, когда муж поднимал бокал за нашу счастливую семью. Он помнил любимые цветы, угадывал, когда я мерзла, и никогда не повышал голоса при посторонних. Я перестала работать постепенно. Сначала отказалась от дальних заказов, потом от трудных, потом почти от всех. Каждый раз причина казалась разумной.

Теперь от всей моей предусмотрительности осталась записка у него на колене.

— Отец знал, — произнесла я.

Валент поднялся.

— Тебе трудно говорить.

— Он знал о тебе.

Муж положил записку на стол, рядом с черновиками. У нижнего листа отогнулся уголок. Я хотела попросить его не ставить на бумагу чашку и ужаснулась тому, что все еще способна думать об этом.

Валент поправил одеяло у моего плеча.

От его близости пахнуло сухой лавандой и дорогим мылом. Я помнила этот запах с похорон отца. Тогда он придерживал меня под локоть и говорил, что я не останусь одна.

— Астен пришел мне помочь, — сказала я.

Рука на моем плече застыла.

Вот это он услышал.

Рейнар Астен. Тридцать девять лет. Опальный командор, которому я обещала не выдавать место встречи, а через несколько часов отправила записку жениху.

Я рассчитывала, что его арестуют.

Муж уверял, что так будет правильно. Разве позволительно дочери убитого вести тайные переговоры с подозреваемым? Разве не лучше доверить дело людям, которые знают, как поступать?

Потом мне сообщили, что Астен сопротивлялся.

После известия я добилась поездки к постоялому двору. Помнила черный закрытый экипаж, Мартена Кроу с испачканным рукавом и свой вопрос, на который никто не хотел отвечать: где задержанный?

Мне не показали тела. Валент сказал, что нельзя заставлять женщину смотреть на такое.

Через неделю он надел мне на палец кольцо.

Я потянулась к груди, и на этот раз рука сдвинулась. Цепочка зацепилась за ноготь. Медальон оказался под ладонью, холодный, с неровным краем оправы.

Мамин.

Я носила его и в то утро. Держалась за него, когда писала Астену обещание. Потом сжимала, передавая посыльному записку для Валента.

Валент заметил цепочку и наклонился ближе, но я успела зажать медальон в кулаке.

Если бы я могла вернуться к Старому перевозу.

Только туда.

Мне не нужен был отцовский дом, в котором у меня не осталось ни одного надежного замка. Не нужно было исправлять каждую ошибку. Я хотела успеть к живому человеку и сказать ему, что я сделала.

Камень под пальцами треснул.

Валент отдернул руку.

Я услышала его голос, уже далекий, и не разобрала слов. Между пальцами пробежало короткое жгучее тепло.

Потом исчезло все.* * *

Перо выпало у меня из руки.

Я смотрела, как оно катится по письменному столу. На самом краю перо задержалось и упало на ковер.

Руки лежали передо мной. Обе.

На среднем пальце правой был старый светлый след от переплетного ножа. Кожа вокруг него выглядела ровнее, чем минуту назад. Сердце билось так сильно, что толчки отдавались в шее.

Я вдохнула.

Воздух вошел свободно.

На столе стояла чашка, и я ударила по ней, прежде чем успела подумать. Чашка опрокинулась, чай потек через край, по раскрытому листу счета.

— Госпожа Аделина?

Я отшатнулась от двери.

На пороге стояла Илва с корзинкой белья. Темное платье, узкая белая полоска воротника, на левом запястье красная нитка. Нитку она носила перед поездкой к сестре — говорила, что завязала на память, чтобы не забыть купить шерсть.

Это было давно.

Шесть лет назад.

— Вам дурно?

Илва поставила корзинку и быстро подошла ко мне. Я схватила ее за руку.

Живая теплая кожа. Шероховатый наперсток в ладони. Недовольная складка возле рта, потому что я мешала ей убрать горячую чашку.

— Какой сегодня день?

— Четырнадцатое.

— Месяц.

— Мая.

Она произнесла это медленно.

Я посмотрела в окно. За ним еще росла старая груша. В первую осень после свадьбы Валент распорядился ее спилить: ветви царапали стекло, и он беспокоился за мой сон.

На столе лежал образец кружева. Под ним — карточка с именем мастерицы и словами «к двадцать первому мая».

Свадебное платье.

— Илва, отец…

Она побледнела.

Мне стало стыдно раньше, чем я успела закончить вопрос.

— Простите. Я не…

— Сегодня шесть недель, — тихо сказала она. — Я помню.

Я стиснула край стола.

Отец был мертв.

Я вернулась не настолько далеко.

На стене пробили часы. Одиннадцать отдельных ударов. Я считала их, глядя на темную дорожку чая, и на девятом вспомнила.

Встреча была в половине двенадцатого.

По словам Мартена, его люди въехали во двор Старого перевоза около без десяти двенадцать.