Охота на домового (СИ), стр. 60

— Опричная операция, — ответил я как можно спокойнее. — Вход и въезд запрещены.

— На каком основании⁈ — репортёр сделал шаг вперёд и ткнул микрофоном мне в лицо. — Жители имеют право на информацию! Народ имеет право знать, что происходит в стране! У нас свобода слова!

— Да ну? — не поверил я. — Сударь, вы нашу страну с каким-нибудь Лихтенштейном не спутали, часом?

Чёрт! Неужели я в молодые годы выглядел таким же пафосным дебилом⁈ А коллега надрывался, чисто дурной попугай, вереща про права человека и свободу слова.

— Народ имеет право не знать некоторых вещей, — отрезал я. — И вы сейчас разворачиваетесь и уезжаете.

— Мы не уедем! — репортёр обернулся к оператору. — Снимай! Снимай всё!

И тут, очень удачно, неподалёку замерцало. Воздух сгустился, и на дороге появился добрый десяток опричных офицеров в тактической броне. А с ними — светлейший князь Воронцов собственной персоной, в мундире, спокойный, как всегда.

Он оглядел сцену — нас в шарфах, репортёров с камерой, перекрытую дорогу, — и мгновенно всё понял.

— Пресса? — спросил он.

— Пресса, — подтвердил я.

— Изолировать, — коротко сказал светлейший, и офицеры шагнули вперёд. Репортёр попытался что-то крикнуть, но его уже заломили и оттащили в сторону.

Тем временем за нашими спинами, над Семилуками, раздался гул. Я обернулся и увидел, как из-за горизонта выплывают конвертопланы — целая эскадрилья, а ещё чуть позже по дороге со стороны Воронежа катится колонна грузовиков с опричными знаками. И следом за грузовиками — автобусы. Много автобусов.

— Ну, слава богу, — с видимым облегчением сказал Володя. — Вот и наша кавалерия.

В наступившем мельтешении тактических бронекостюмов Воронцов куда-то исчез, но вернулся через несколько минут. С ним был мужчина в оливковом комбинезоне и маске, полностью закрывающей лицо. Он молча принял доклады подошедших опричников, мельком глянул на задержанных журналистов и сказал:

— Отпустите их.

Журналистов отпустили. И они — я готов был поклясться — резко поменяли позицию. Репортёр, ещё минуту назад кричавший о свободе слова, теперь подошёл к человеку в маске, потупившись, и сказал:

— Простите. Мы, кажется, не туда заехали. Больше не повторится.

— И правильно, — ответил человек в маске. — Проследуйте с господином корнетом, подпишите документ о неразглашении и езжайте с богом.

Журналисты подписали бумаги, быстро погрузились в свой мобиль и укатили. А работа закипела. Женщины в опричной форме, приехавшие вместе с автобусами, начали обходить дома, помогая местным жителям собрать самое необходимое. Люди, всё такие же пустые и растерянные, со скудными пожитками рассаживались по автобусам — без вопросов, без возражений, просто потому что кто-то сказал идти. Автобусы уезжали, на их место приезжали новые. И так без конца.

Человек в маске подошёл к нам. Я уже не сомневался, кто это, и просто ждал.

— Молодцы, — сказал Поликлиников, не снимая маску. — Отлично сработали. Просто безупречно. — Он посмотрел на меня. — Кстати, сегодня получил документы, что вы вновь расширили штат. Кто тут у вас Шалунов?

— Я, — сказал Нафаня.

— Почему-то я не удивлён, — гросс-царевич усмехнулся. — Фёдор Юрьевич, завтра к полудню жду вас с господином Шалуновым у себя. Сразу успокою: вы нашли прекрасное решение вопроса. Остальное завтра. Теперь возвращайтесь, своё дело вы сделали. Отчёт писать не надо. А вот молчать — необходимо. — Он повернулся к Есугэю. — Евгений Фёдорович, отдельно для вас: стихи про всё вот это тоже сочинять не нужно. Езжайте домой, вас там молодая жена ждёт не дождётся.

— Понял, великий — коротко ответил Рукоприкладский.

Мы пошли к «Урсе». За спиной продолжали работать опричники, Семилуки медленно, но верно пустели. И в голове вертелся один-единственный проклятый вопрос, которым швыряли в меня сегодня все местные: зачем⁈..

Я достал телефон и набрал Кудашева — подчеркивая, что разговор сугубо личный.

— Константин Аркадьевич, добрый вечер. Посиделка всё-таки состоится. Правда, я сейчас не в Воронеже, но через час-полтора буду. Вы ещё не передумали?

— Не передумал, — ответил тесть. — И точно не передумаю. Люблю, знаешь ли, когда зять с боевого задания возвращается живым.

— Ну, спасибо.

— Не на чем. Приезжай, жду.

Позади оставались забывшие себя Семилуки, и я уже не сомневался, что завтра там случится внезапный пожар, землетрясение или даже возникнет новая хтонь. Впереди был Воронеж, вечер, коньяк и нормальный разговор с человеком, который, оказывается, вполне искренне за меня переживал.

Есугэй, сидевший позади, молчал всю дорогу. Он смотрел в окно и о чём-то думал. Я не спрашивал, о чём: захочет, то скажет сам, но это вряд ли. Нет, он всё-таки сказал.

— Анна Матвеевна, а научите меня так варить кофе, пожалуйста.

Глава 27

На речке, на речке…

Кафе в Александровской слободе пустовало: даже чайных дел мастер куда-то испарился, и только недопитый стакан с остывшим чаем за стойкой наводил на мысль, что кто-то тут совсем недавно присутствовал. Фёдор Иоаннович сидел, развалившись на стуле, в затёртых джинсах и почти белом халате, перед ним стояли две чашки кофе, ни к одной царевич пока не притрагивался. Прикрыв глаза, он ждал.

Василий Иоаннович без стука и прочих лишних условностей почти бесшумно возник в дверном проёме — как всегда, холёный, щеголеватый, в яркой шёлковой рубашке с каким-то невероятным пёстрым узором, в модных зауженных брюках, с явно наигранной лёгкой небрежностью во всей позе. Он выглядел как знающий себе цену беспечный небожитель, который только что сошёл с обложки журнала для тех, кто считает себя элитой. И только глаза выдавали: было в них что-то такое, что диссонировало с этим вальяжным образом.

— А по здорову ли, братец, Василий Иоаннович? — поднялся ему навстречу младший.

— Федя, — сказал Василий, растягивая губы в широкой улыбке, такой же настоящей, как монета номиналом в сто двадцать шесть денег. — Давно не виделись. Ты бы хоть халат новый купил, что ли?

— Работа у меня такая, — ответил Фёдор Иоаннович, не меняя позы. — Халатная. И Хлопотная. А, раз головы не поднять, зачем халат менять? Присаживайся, брате. Кофе будешь?

— Не откажусь.

Василий сел напротив, взял чашку, отпил. Помолчали. Оба понимали, что ритуал вежливости, пожалуй, и выполнен уже, так что можно переходить к делу, но при этом никто не хотел начинать первым. Наконец Василий не выдержал.

— Ну, — сказал он, ставя чашку на стол чуть резче, чем следовало, и тем выдавая напряжение. — Зачем звал? У меня, знаешь ли, дела, и отнюдь не халатные, не то, что у некоторых.

— Дела, — задумчиво повторил Фёдор Иоаннович. — Да, у тебя всегда были дела. Стало быть, хотел клановых магов под себя подмять? Отжать, так сказать, старинные рода у братца Феди в не слишком чистом халатике? Да я б тебе только «спасибо» сказал, вот гле они все у меня, честно. Мне наука куда ближе, чем вся эта клановая родовитая сволочь. А ещё хотел превратить всю земщину в магов, так ведь? Вот тут ты не додумал, признайся. Чем ты их там прельщал? Справедливостью ведь, да? Ты, сын Государя, обещал подданным справедливость? Хорошо пошутил, ничего не скажешь! Я тогда ещё подумал, что ты просто дурак. Признаю, что был неправ и погорячился, и приношу извинения — ты просто торопился, это бывает.

Василий напрягся. Плохо наклеенная улыбка сползла с его лица.

— Я не понимаю, о чём ты.

— Да всё ты понимаешь, Вася. Всё ты понимаешь, — Фёдор Иоаннович откинулся на спинку стула и сцепил руки в замок на животе. — Только забыл то учесть, что необъяснимыми научными происшествиями у нас со времён Иоанна Пятого Иоанновича занимается Опричная учёная стража, а я в настоящий момент её фактически возглавляю. Но ты имей в виду, я не собираюсь читать тебе нотации, для этого у нас всех отец есть, дай Бог ему здоровья, — братья синхронно поёжились.

— А зачем звал тогда? — Попробовал изобразить презрительную улыбку Василий. Но получилось у него не очень.