Охота на домового (СИ), стр. 26
— За стволы, гусары!
Хреновый лес наполнился грохотом выстрелов пулемётов и автоматов.
Что удивительно, мы всё-таки дошли. Прорубились, хотя, признаться, закрадывалась уже нехорошая мыслишка, что проклятые грибы нас вот-вот одолеют. Аню мы держали в центре построения. Спереди Есугэй и либо Дубровский, либо я: время от времени мы с Володей меняли авангард на арьергард и обратно, хотя едва ли это имело смысл, потому что работы хватало повсюду. В тот самый момент, когда мы ступили на круглую поляну, теснившие нас грибы вдруг, точно по команде, всей пока ещё уцелевшей немалой толпой ломанулись назад, туда, откуда мы пришли. И немедленно в той стороне раздался треск выстрелов из весьма немалого количества стволов.
— Говорил я, надо было ружья брать, — устало проворчал Есугэй, и никто ему не возразил, хотя я, например, не вспомнил, когда это он такое говорил.*
*Очередное авторское хулиганство — вовремя вспомненная цитата из Pulp fiction.
— Да нам бы тут не ружья, а пушка пригодилась бы, — выдохнул Володя, глядя на того, кто встретил нас на поляне. На Хозяина новой хтони.
— Ба, — нервно ухмыльнулся я, чувствуя, как задергался левый глаз, а коленки предательски размякли. — Кого я вижу! Это же старик Боровик, коренной лесовик! Главный начальник над всеми грибами и ягодами!
Растрёпанная, перепачканная, как все мы, Аня посмотрела на меня как на безумца:
— Вы что, знакомы⁈
— Нет, Ань. Это просто шутка такая. Дурацкая, — вздохнул я, в свою очередь, разглядывая его.
Вообразите себе крепенький такой гриб на массивной ножке — да хоть бы и упомянутый боровик. Теперь представьте, что он размером примерно с трёхэтажный дом, причём архитектор этого дома не экономил на высоте потолков. Чтоб вам ещё веселее представлялось, добавьте на ножке под самой шляпкой два темных провала глаз с тусклыми гнилушечными огоньками где-то в глубине, и массивный провал рта — на первый взгляд, вроде бы, без зубов, но кто его знает.
— Ва. Ва-ва, — запредельно низко и очень громко проревело чудовище, медленно направляясь к нам. Да, медленно. Спешить ему явно было некуда.
Есугэй повернулся ко мне и низко поклонился.
— Мотылёк безрассудный упавшую с неба звезду догонял — и догнал, — произнёс мой телохранитель, повернулся лицом к неприятелю и пошёл навстречу ему с мечом наголо.
Он шёл, а я терзался вопросом, кто подсунул Евгению нашему Фёдоровичу ниппонскую поэзию? Надо будет непременно выяснить. Если, конечно, останусь жив, что едва ли. Выбросил из головы мысли про заморскую поэзию, про коварную Цветаеву, про Наташу, ребёнка, отца, Лёху — вообще все мысли. Просто смотрел, как Есугэй неторопливо сходится с невероятным противником. И тут пронзила мысль, что втроём у нас больше шансов.
— Володя! Надо разом! — крикнул я, бросаясь вперёд. Дубровский с серым, осунувшимся лицом сорвался одновременно со мной.
Мы почти добежали, когда из шляпки Хозяина хлестнули натуральные с виду молнии, и мы все трое отлетели. Меня поразило в живот, при этом руки и ноги отнялись сразу, едва грянулся оземь. В животе мягко и медленно разливалось что-то горячее. Появилась и медленно нарастала боль. Я, похоже, умирал и, не в силах сделать хоть что-нибудь, смотрел, как гигантский гриб, распахнув пасть, склоняется над оцепеневшей Аней.
Её и так немаленькие прекрасные серые глаза сейчас, казалось занимали чуть не половину лица, растрёпанные рыжие волосы шевелились. Княгиня Анна Курбская готовилась встретить смерть.
Руки она держала за спиной, и в последний момент я увидел, что в руке у неё извивается явно что-то растительное и донельзя неприятное. Закусив губу, Аня размахнулась…
…И полетела наземь в мою сторону, походя сбитая могучим телом, примчавшимся по тропе из леса, по нашим следам. Я отвлёкся на Аню и её зубастую хрень, которая, вырвавшись из хозяйской руки, уползла куда-то в лес с приличной скоростью, и потому едва успел заметить, как пасть гриба торжествующе захлопывается за прыгнувшей в неё профессором из тёмных искусств княгиней Светланой Сильвестровной Серебряной. Зрачки-гнилушки монструозного боровика вспыхнули радостно, и стали светиться всё ярче. Земля подо мной подрагивала. Мир в глазах плыл, боль безраздельно владела животом и растекалась дальше, а земля дрожала всё сильнее.
— Как… как инициация… — услышал я хрип Дубровского и подумал, что он бредит.
На поляну с рёвом вкатились три машины, следом ещё три, с них посыпались какие-то люди. Гаснущим сознанием узнал Азарова и, внезапно, Рината Чанышева.
— Света! Света!!! — орал полковник, вскидывая автомат, но на него прыгнул Ринат, оружие упало, так и не выстрелив, упал и старый гусар. Он что-то кричал, потом глянул на гриб — и замер.
Глаза гриба уже целиком сияли, да не гнилушечным зелёным, а слепящим белым, и сам он весь вдруг начал покрываться трещинами, и из трещин этих пробивался тот же самый белый свет. С тихим хлопком, почти без спецэффектов, весь гриб, от земли до макушки шляпки, разнесло в мелкую пыль, и там, где это чудовище стояло только что, оставалось только ослепляющее белое сияние, исходящее от маленькой хрупкой обнажённой женщины с широко раскрытыми глазами.
«Где-то я её видел…» — подумал, проваливаясь в темноту.
Выдержка из приказа:
В связи с экстраординарными обстоятельствами, назначить переаттестацию бывшей профессора из тёмных искусств княгини Серебряной С. С на 09 июля 2014 года. Переаттестацию провести в г. Воронеже. Состав аттестационной комиссии: Ермолов Л. Д., Цветаева М. И., Пешков А. М., Пепеляева-Горинович Я. С., Поликлиников Ф. И.
Начальник Главного штаба Государевой опричной учёной стражи, гросс-профессор Ф. И. Поликлиников".
Сообщение от Дубровской М. А. в планшете В. А. Дубровского:
«Володя, милый! Знаю, что не получишь, но не написать не могу. Прямо сейчас над всем Хреновским лесом шкалит одна-единственная эмоция. И это любовь…»
Глава 12
Аморальные игры
Определённо, я в больничной палате. Где ещё найдёшь такой аскетичный белый дизайн? Глазу зацепиться не за что: белый потолок, белые стены сверху, переходящие в нежно-голубой к низу. Мониторы и оборудование — всё как обычно, оборудование было не хуже, чем в прошлый раз, когда проклятые Радзивиллы едва не угробили нас с Лёшкой на дороге из Тулы в Калугу.
— Приятно видеть, что вы живы, сэр, — послышался не то учтивый, не то просто ехидный голосок.
Я сфокусировал взгляд, постарался повернуть голову и на спинке своей кровати увидел Фрэнки. Морда его… Ладно, пусть всё-таки будет лицо. И это самое лицо не выражало ничего — застывшая маска, так что понять, искренне ли он радуется тому, что я выжил, или глумится, было невозможно.
— Чему обязан визитом? — спросил я.
— Ну, вас почти убили. Я хотел выразить вам своё восхищение. То, как вы самоотверженно бросились, непонятно зачем, уничтожать свежие чудеса, мне понравилось.
— Твои свежие чудеса несут горе и смерть огромному количеству людей, — ответил я.
— Ну и что? — явно не понял он. — Это же просто чудеса, прекрасные сами по себе! А если кто-то не может с ними справиться — вне всяких сомнений, это его проблемы. Естественный отбор.
— Ты поклонник Дарвина? Или кто тебе внушил такую мысль?
— Понятия не имею, кто такой этот ваш Дарвин, сэр…
— Милорд.
— Что, простите?
— Ты должен называть меня «милорд». Это авалонское слово соответствует моему статусу здесь, ясно?
— Прошу прощения, милорд. Непременно учту, — домовой наклонил голову.
— Принято. Теперь отвечай на вопрос: кто тебя надоумил про «естественный отбор»?
— Полагаю, что никто, милорд. Мысли самопроизвольно зарождаются в моей голове, и некоторые из них требуют проверки. Одна из таких мыслей гласит: «практика — критерий истины», именно поэтому я, в меру своих скромных возможностей, и стараюсь проверить эти самые внезапные мысли и то и дело возникающие вопросы.