Рай накануне (СИ), стр. 25
К делу эта информация не относилась. Это были слова, оторванные от суточного лимита связи с командиром — хитам передавал весточку своему буфо через два месяца после его смерти и за сутки до нее, если считать гибелью потерю души, а не физическое уничтожение измененного тела.
Я записал послание Кемы в память с пометкой «доставить лично» и поймал себя на странном: на пустошь, к клану, не тянуло. Весь месяц бесцельно я бился в петле, как муха в стеклопакет, а теперь у меня появилось дело, которое прольет свет на очень многое.
Еще два окна ушли на упрощение коммуникации с рапторианцами, я заучивал и повторял шипящие звуки рапторианского, которые точно заставят их главного обратить на меня внимание: «Кема Ли-десятый», «великий буфо Го Дзи», «четыре по четыре кебаха».
Я повторял за помехами по слогам, как школьник за логопедом, потом повторял в номере, и Карина, вернувшаяся с вечеринки, застала меня однажды бормочущим рапторианское «кебах, кебах» в зеркало ванной. По ее лицу читалось, что к диагнозу «жадный» добавился «контуженый».
Наутро, после последнего урока рапторианского, я вызвал такси, дождался у отеля, уселся на заднее сиденье, положив на колени «Нагибатор».
— До серпантина, — сказал я.
Водитель по имени Роландо, молодой человек, упитанный, как шарик, спросил:
— Куда именно, сэр? — И уставился в зеркало заднего вида, будто бы оценивая меня и взвешивая.
Я задумался, вспоминая маршрут, и ответил:
— Просто до серпантина, я скажу, где остановиться, сейчас не вспомню.
— Отвезу, сэр, — кивнул Роландо и завел мотор.
Всю дорогу на приличном английском он рассказывал историю острова и своих предков. Я ехал и гадал, лишится ли души этот человек. Шансов у него один к трем. Даже если сохранит душу, не доживет до момента, когда мой клан стал доминирующим на острове.
До места мы домчали минут за сорок. Все так же поглядывая на меня в зеркало заднего вида и щурясь, Роландо спросил:
— Смотри внимательно, где тебе нужно выходить, я еду медленно.
Я уставился на проплывающие за окном пальмы и понял, что мне ни фига не понятно. Какая седловина? Горы на горизонте одинаково высокие, если она и есть, то не видна. И где ее искать?
— Ты не знаешь, что за седловина? — спросил я, особо ни на что не рассчитывая и приготовившись пробивать маршрут за маршрутом в течение множества петель.
Роландо ударил по тормозам и радостно воскликнул:
— Здесь это! Вон там, за отбойником — тропа. Пойдешь — не ошибешься. Тропа ведет до скалы Зуб Дракона, ее любят альпинисты. Туда километра четыре по пересеченной местности. Потом еще четыре — ущелье, там посложнее будет, но не заблудишься. Дойдешь, а там гора плоская, и в ней скапливается дождевая вода. В сезон дождей красивое озеро, сейчас оно пересохло, и делать там нечего.
— Спасибо, друг, спас!
Я протянул две сотни баксов — пусть порадуется парень, купит себе бургер. Роландо просиял, сграбастал деньги, развернулся через сплошную и унесся с бешеной скоростью, пока я не передумал.
Маршрут я начал, рассчитывая прогуляться по лесной тропинке, полюбоваться красотами и встретить Галю и ее родственников, но меня ждали сюрпризы.
Новость первая: тело тридцатидвухлетнего дистрибьютора приспособлено для командировок, фуршетов и лифтов, а не для многочасового восхождения по замшелым камням. Только обильно разбросанные обертки, пластиковые бутылки и банки из-под пива говорили о том, что это хоженая тропа. Колени, оказывается, через полчаса напоминают, что они есть, и начинают ныть, как пухлая бухгалтерша, лишенная комфорта, пивной живот тянет книзу, а злобные москиты обгладывают до костей. Память будущего бойца, вшитая в этот организм, только издевается, вводит в заблуждение, что дело мне предстоит плевое. Я точно знал, как надо двигаться, под «Ветром» да на антигравах — ерунда ведь!
А вот фиг вам.
Привалы приходилось делать каждые пятьдесят метров. Я ободрал колени и ладони, сипел и свистел, как продувающий сопла самолет, но не сдавался. Пройдя где-то середину маршрута и добравшись до отвесной скалы, исписанной автографами, я обнаружил сухое русло, которое встречал уже дважды. По нему было бы быстрее, я лошара.
К седловине выполз, когда дело близилось к закату, и вместо роскошных видов: раскинувшейся внизу ленты дороги, позолоченной воды, я увидел лишь горы вокруг. Зеленые высокие горы, а моя, вогнутая в середине — в центре, и никакого озера нет, есть темно-серый базальт с грудами камней, склеенных наносами, где проросла чахлая трава.
Смеркалось.
Я бродил по седловине, задирал голову, вглядывался в воздух до рези в глазах — воздух был просто воздухом. Как всегда в южных широтах, ночь наступила быстро. Своим ходом возвращаться я не собирался, в 23:29 петля должна была вернуть меня в исходную точку. Но прежде я рассчитывал встретиться с рапторианцами, вот только как привлечь их внимание? Как найти? Прыгая с фонариком в руках, я посылал им сигналы, подсвечивал лицо и корчил рожи, орал фразы, которым меня научил Кема — все зря. Только комаров накормил досыта. Долбанные москиты.
Я очень старался, но рапторианцы меня игнорировали. Очень не хотелось и завтра убиваться, топая сюда. Но в 23:29 меня перенесло в исходную точку.
В номер «Эвелин» я вернулся из горной ночи в предыдущее утро, и опять все по кругу.
Урок я усвоил, день распланировал иначе. Такси взял не в десять, а в полдевятого, сразу как продрал глаза, приехал тот же Роландо, я попросил его ускориться.
По дороге размышлял, что сделать, чтобы привлечь внимание инопланетян. Вариант был только один, если план не сработает, не знаю, что делать. Остается только вертолет угонять.
Витька отработал из машины. Каждый виток мог оказаться тем самым, который засчитают, и вычеркнуть из него Свету с Ванькой я не имел права…Тропу начал резать через сухое русло, а не по козьим петлям и камням. Воды — две бутылки вместо одной и репеллент.
«Это гениально» от Витька догнало меня уже на тропе, точно по расписанию. Я поднялся сухим руслом, срезал две петли и вышел на седловину до полуденного пекла, мокрый и злой. Дальше по регламенту шел самый идиотский пункт плана.
Я встал на открытом месте, поднял над головой «Нагибатор», самый невозможный предмет на этой планете — вскинул другую руку перстнем к небу и заорал в пустой воздух:
— Четыре по четыре кебаха! Кема Ли-десятый! Великий буфо Го Дзи!
Ветер сожрал крик. Со стороны это выглядело, я полагаю, великолепно: потный русский турист с битой орет на облака три заклинания, два из которых — имена ящеров. Если где-то в этой мертвой зоне сидел вахтенный, я шел у него первым номером в отчете о наблюдении за аборигенами.
Я набрал воздуха и заорал снова. И еще раз. На четвертом заходе голос сел, на пятом я почувствовал себя свидетелем Иеговы, который стучится в квартиру, где явно есть люди — за дверью же слышно, как дышат, а ему принципиально не открывают.
А на шестом воздух надо мной дрогнул.
Мое сердце пропустило удар, во рту пересохло. Неужели⁈
Проступил круг, прозрачный, как воздух, но чуть более темный. Из этого круга вертикально вниз беззвучно опустилось нечто размером с мяч — матовое, серое, в мелкой чешуе датчиков, — зависло в трех метрах и повело по мне тонким зеленым лучом с головы до ног, задержавшись на бите и отдельно на перстне. Поначалу я стоял смирно, как на флюорографии, потом начал тыкать то в один артефакт, то в другой. Произнес приветствие, но шар все висел.
Тогда я вспомнил ящера и стал изображать зомби. Бездушного. Не то шаркуна, не то нюхача. Я даже на всякий случай харкнул вверх, прикинувшись тошноплюем, но харчок вернулся обратно. Злобно матерясь, я вытер лицо и…
…тут луч погас, шар придвинулся, и из него заговорило.
— Ваш звонок очень важен для нас! — сообщил шар радостным женским голосом с интонациями манильской радиорекламы. — Оставайтесь на линии!
Я моргнул. Шар подумал и добавил басом ночного диджея: