Рай накануне (СИ), стр. 15

Почему бы не расслабиться и не почувствовать себя гангстером из фильма, который швыряет деньги направо и налево и которого все любят?

Именно поэтому я собрал народ за час до Жатвы, тем более, многих из них я назвал бы близкими: грубиянку-Вику, Рамиза, Болотова, Рихтера, Лизу…

Снова ощутил укол ревности в ответ на то, как она смеется над шуткой ее кавалера. Опять проснулось желание пересчитать его ребра. Как сильно изменился рассудительный интеллигентный я! Чуть что — и морды бить!

Когда я появился в баре и начал сорить деньгами, ко мне прилипли модельки Яна и Настя и не отходили ни на шаг, ловили каждое слово, заливались после каждой шутки.

Ну еще бы — чувак просто денежный мешок! Заказывает самую дорогую алкашку, самые экзотичные блюда. После каждого лошадиного ржания сует баксы девкам в декольте. Насте и Яне нравилось, Вика смотрела с осуждением и кривилась, а когда я попытался и ей сунуть сотку за ремень юбки, шлепнула меня по руке.

Поднявшись со стула, Семен Семенович воздел над головой рюмку и провозгласил:

— За Дениса! За русскую душу!

Выпили.

Теперь Яна сказала:

— За именинника!

Снова выпили. Потом — за тех, кого с нами нет.

Поднимая бокал в ответ на чужие тосты, пересчитывал по головам тех, кого уже отправил в стазис, и отчаянно пытался придумать, кого спасти еще. Похищать детей? Они точно души не теряют. Брать взрослых наобум? Так я не помню, кто сохранил душу.

К вечеру бар «Кали» гудел. Болотов держался у стойки, я держался Болотова, а на пальце у меня спало кольцо с двумястами сорока килограммами остановленного времени. Голова кружилась от выпитого, мысли были плавными и плотными.

В 23:20 я предложил Болотову примету собственного изобретения:

— Семен Семеныч, у нас в Самаре как заведено: именинник загадывает желание, а самый надежный человек за столом держит палец на его кольце. Но не отпускай, пока я не загадаю. Ты тут самый надежный, как я погляжу.

— Скажешь тоже, — пробасил Болотов, но было видно: он польщен. — Давай свою примету. Только не тяни, а то пиво выдохнется.

Я посмотрел на Вику, листавшую меню. Возле нее выстроился рядок опустевших бокалов разных форм. Она баловалась коктейлями и, видимо, поставила цель разорить толстосума, то есть меня.

Болотов положил палец на камень — лапища накрыла половину моей кисти. Я начал считать про себя секунды, когда приоткроется дверь между мирами, и почти поверил, что в этот раз все будет просто.

В 23:26 у дальнего столика зазвенел упавший бокал, и одиноко сидящий мужчина средних лет в белой рубашке сполз со стула на пол, заурчал.

— Э, братишка, что ж ты так! — Болотов сорвался с места. — Перебрал, что ли? Держись, сейчас…

— Семен Семеныч, стой! Желание же!.. — возмутился я.

Куда там. Он уже сидел на корточках возле упавшего, подсовывал ему под голову свернутую салфетку и требовал у официанта воды. Как же не вовремя! Перстень на моем пальце дернулся, налился теплом, на краю зрения вспыхнула строка значков, и я успел только надиктовать в нее привычную мантру: «Вытащите, временная петля, помогите» — глядя, как самый добрый человек этого острова спасает того, кого уже нельзя спасти.

Окно погасло. Мир поплыл.

Я даже не выругался. Сам виноват, ведь знал же, кого спасаю. Этот простодушный человек через две недели поверит псам Папаши, потому что «все свои», «земели», «братья». Он к любому упавшему рванет первым, и никакая примета его не удержит. Планировать спасение Болотова рядом с падающими людьми — все равно что положить кусок мяса перед собакой и просить не смотреть.

Чернота меня в этот раз почти успокаивала.

Очередная перезагрузка встретила как обычно: пахло лавандой, Карина сбилась на третьей ноте, и утро шестого витка я расписал по минутам еще до того, как открыл глаза.

Ошибку я разобрал за ночь, если то, что происходит между витками, можно называть ночью. Болотова нельзя держать там, где падают люди. Значит, надо увести в номер или куда-то, где никого нет поблизости, или сделать так, чтобы он не смотрел по сторонам. Уличная часть бара, у бассейна, спиной к залу: подсветка воды, пальмы в кадках, за спиной колоннада, и первые тела упадут за ней, в зале, — а до бассейна Жатва доберется на минуту позже. Минуты хватит.

Утро прошло по накатанной: реплика Карине, два сообщения Витьку, такси. В «Кали» — знакомство, пиво, «батя, ты там не загуляй», день рождения. Одно и то же который день подряд, казалось, слова уже стерлись от частого употребления, но я следил, чтобы произносить их так же, как вчера: любой виток мог оказаться тем самым, который засчитают. Ну или просто последним, так что вечером я увел Болотова к бассейну — дело важное к нему есть.

Мы прошли мимо курящего мужика, Семен Семеныч тоскливо на него посмотрел, и это дало ему тему разговора минут на десять: как он бросал, как срывался и как в итоге победил, потому что сын-зожник сказал: «Фу, батя, от тебя пепельницей пахнет».

Я слушал, поддакивал и держал его палец на камне, как и в прошлый раз, рассказав о Самарской примете. Да, дурацкая придумка, но, если сработала, почему бы не пользоваться?

В 23:26 за колоннадой зазвенело и глухо стукнуло. Болотов повел ухом, будто почуявший дичь сторожевой пес.

— Гуляют, — сказал я. — Днюха же. Загадываю, Семен Семеныч, не отпускай.

Перстень ожил и обжег фалангу. Строка значков вспыхнула, и сквозь нее, впервые за все витки, пробилось адресное, живое:

— … Ден… слыш… мы теб…

Меня бросило в жар. Они меня слышат! Не «держись», не обычные слова в пустоту, нет! Они отвечают! Я вцепился слухом в обрывки, дожимая и достраивая слова, а на эти полсекунды забыл, что у меня в руках чужой палец и секундное окно скоро закроется.

За колоннадой закричала женщина. Болотов развернулся всем корпусом — палец ушел с камня раньше, чем я успел вдавить.

— Там же это… — начал он, и мир потек цветными пятнами, унося его недосказанное «помочь надо» туда же, куда и все остальное.

Твою налево! Какая сложная оказалась цель!

Но ничего, у меня есть много попыток.

В черноте я провел разбор полетов. Окно живет секунды, и потратить их можно либо на руки, либо на уши. Совместить не выходит: я не Юлий Цезарь, да и Цезарю не приходилось спасать центнер сибирской доброты, который разворачивается на любой крик и несется причинять добро.

Значит, так. Сегодня — руки. Слушать своих буду завтра, когда Болотов уже окажется внутри перстня, и торопиться станет некуда.

Седьмой виток я вел, как хирург — плановую операцию: без особых эмоций, просто выполняя последовательность нужных действий.

Утро отыграл как по нотам, ни разу не сбившись. Днем в «Кали» я не стал ждать вечера и провел с Болотовым репетицию, как когда-то с Машей.

— Фокус покажу, — сказал я ему за стойкой, показывая кольцо. — На спор. Ставлю ящик пива, что в 23:26 не сможешь простоять минуту, не отдернув палец от этого камня. Что бы ни происходило вокруг.

— Это что за фокусы такие? — прищурился Болотов. — В девяностые меня наперсточники на вокзале уже учили жизни, а ты что задумал, Дениска?

Он ухватился за перстень так, словно хотел его с меня стянуть. Пошевелил бровями, напрягся, ожидая, что его долбанет током, обожжет, но ничего подобного в течение минуты не произошло, он отпустил меня, но так и не расслабился, спросил:

— В чем подвох?

— Во времени. Подвох в том, что вокруг будет шумно. Твое дело — палец. Минута. Ящик пива.

— А если простою? — неуверенно спросил Семен Семенович.

— Ящик твой. Потом повторим, и второй ящик сыну отвезешь, безалкогольного.

— Безалкогольное — это не пиво, а недоразумение, — заявил Болотов и хмыкнул: — Ну ладно, давай попробуем.

— Главное — выстоять в определенное время, — выставил я свое условие.

Болотов положил палец на камень и еще одну минуту отстоял, хотя я нарочно ронял пепельницу и вскрикивал ему в ухо.